— Я знаю, о чем вы думаете: я его жена, и мне не следует говорить подобные вещи. Однако я супруга не рядового гражданина, я супруга президента Соединенных Штатов.
Она откинулась в кресле и выпустила через нос тонкую струйку дыма.
— Тому нужна помощь. Вы ему по-прежнему нравитесь, он вас по-прежнему уважает.
Она несколько замялась.
— Том не в состоянии принимать решения, это действительно так. Их за него можете принимать вы. А я позабочусь о том, чтобы он соглашался с ними.
Все это Бэбс проговорила бесстрастным голосом.
Уитмен промолчал.
— Вы можете переместить ваш кабинет в западное крыло Белого дома, — добавила она. — Мы тогда могли бы действовать сообща, как делали это в прошлом.
«Не получится, — подумал Уитмен. — Совершенно исключено с тем Томасом Масси, который председательствовал на последнем совещании по энергетике. Да через пару дней Масси меня возненавидит. То, что предложила Бэбс, — абсурд. И дело тут не в моем плохом самочувствии».
— Том не будет больше баллотироваться в президенты, — решительно заявила она. — Я позабочусь об этом. И объявит он о своем решении, когда первичные выборы будут уже в полном разгаре. Тогда вы будете располагать полной свободой на съезде партии, и, конечно, вас выдвинут кандидатом в президенты. А по существу вы будете исполнять обязанности президента еще за год до избрания.
Уитмен должен был что-то ей ответить и медленно проговорил:
— Вы предлагаете мне нечто такое, что мне не по душе и что, по-моему, абсолютно невозможно. Ведь у Тома осталась еще гордость.
Бэбс с изумлением посмотрела на него, затем произнесла ледяным тоном:
— Я отказываюсь вам верить. Вы уже однажды добивались президентства, и добивались изо всех сил.
— Вы расстроены, Бэбс.
Он не знал, что ей еще сказать.
— Том не в состоянии управлять страной, — добавила она срывающимся голосом. — Однако в его распоряжении еще год, в течение которого он постарается исправить положение. Год будет ужасным, и вам это известно.
Уитмен поднялся и отнес свой бокал на книжную полку. Он умышленно долго закрывал крышкой графин с ликером, чтобы дать ей время прийти в себя. Когда он обернулся, Бэбс уже собралась уходить.
— Масси никогда не подаст в отставку сам, — непреклонным тоном произнесла она. — Он обязательно посоветуется со мной, а я уж ни в коем случае не допущу этого.
Бэбс натянула перчатки, смерив Уитмена холодным взглядом.
— Вам бы хотелось, чтобы он поступил именно так, ведь верно?
20 ДЕКАБРЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12 часов 00 минут по тихоокеанскому времени.
Ливонас вывел машину со стоянки у здания редакций «Кроникл» и «Икземинер» и выехал на Пятую улицу, успев проскочить на зеленый свет.
Воскресенье выдалось ясным и теплым, дождь уже прошел, и туман спал; на улицах в центре города было многолюдно. Он даже представил себе запахи всякой снеди, которой торговали с лотков на Юнион-сквер. Выходцы из Юго-Восточной Азии закрепили за собой право торговать на площади и постепенно распространили его на весь близлежащий район Тендерлойн. Этот район напоминал Ливонасу трущобы Сайгона, только в еще худшем варианте.
Эндрю завернул на Буш-стрит и остановил машину на стоянке неподалеку от небольшого, но шикарного ресторана «Лё сентраль», в котором люди с тугими кошельками любили не спеша и сытно поесть.
Уже на протяжении многих лет Клинтон Эйвери, когда он находился в Сан-Франциско, занимал здесь угловой столик у окна. Эйвери, бывший спикер законодательного собрания штата, был одним из самых влиятельных негритянских политических деятелей Калифорнии. Когда Ливонас позвонил Эйвери домой, тот не выразил особого желания встретиться с ним, но потом все же согласился и предложил для встречи «Лё сентраль».
Ливонас вошел в зал ресторана, не обращая внимания на метрдотеля, который поспешил ему навстречу.
— Столик освободится буквально через минуту, сэр.
Эндрю увидел, что по меньшей мере три столика были свободны, но не стал спорить. Конечно, нелегко поддерживать атмосферу элегантной роскоши, когда мало кто мог позволить себе заплатить за обед пятьдесят долларов.
Эйвери сидел за своим обычным столиком в компании партнера по адвокатской конторе, владельца магазина предметов мужского туалета, местного обозревателя и еще одного человека, которого Ливонас не знал. За последнее время Эйвери погрузнел и постарел. Редкие волосы на его голове стали совсем седыми. Однако он по-прежнему ни в чем себе не отказывал. На нем был темно-серый костюм-тройка из дорогой шерстяной ткани и модный галстук ручной работы.