Его еще в первый момент удивило, что в протоколе не было номера машины, а вдова говорила, что называла его.
Протокол составлял Краснов. Это ничуть лейтенанта не поразило. Он вспомнил, как тот шумел, когда брали… Кого же тогда брали? Неважно. Шумел, и создавалось впечатление, что нарочно. Он же мог и адрес владельца «Запорожца» выяснить по номеру, а потом — где тот находится. Мог подслушивать под дверью и предположить, что Железяка идет на встречу с Костиком. И брат у него что-то на удивление много мог заплатить за езду на чужой машине.
Надо было это, конечно, проверить, но Железяка теперь почти не сомневался, что именно Краснов и есть «двойник». Во всяком случае, следовало в отношениях с ним исходить именно из этой версии.
С невеселым чувством подъезжал лейтенант к Управлению. Ничем-то он блеснуть не мог. Дело как было фантомным, так таким и оставалось. Ничего они не знали и версий предложить не могли.
Ник по дороге в гостиницу зашел в универмаг и купил спортивную сумку. Из Пашкиной квартиры он вышел с какой-то страшной хозяйственной катомкой и, конечно, в гостиницу с ней заявиться не мог. Там же, в универмаге, он несколько раз заходил в разные отделы мерить то те, то другие вещи. Но ничего не покупал, а только потихоньку переодевался. В конце концов он превратился опять в американца и с русского языка перешел на английский.
Еще с того момента, как он решил начать действовать, он взял за правило в американском обличье по-русски не только не говорить, но и не понимать, предпочитая во имя легенды слушать отвратительный английский местной прислуги.
Все это позволило ему совершенно спокойно и ничуть не волнуясь пройти мимо дома, в котором он утром взорвал Зелень и вокруг которого еще топталась поредевшая милиция, в сторону гостиницы.
Он даже не позволил себе сочувственно поглядеть в сторону «Запорожца», которого обманул: обещал починить, отрегулировать, а на самом деле уничтожил. Конечно, не машина была, но ездила. А вот судьба как с ней распорядилась.
Вернувшись в гостиницу, Ник первым делом поднялся в номер и принял настоящий душ. После поспешного мытья в Пашкиной квартире он не чувствовал себя чистым. Заодно пришлось сменить и белье. И рубашку. К счастью, чистых вещей еще было много, включая то, что Деб, снаряжая его в дорогу, называла «приличный костюм на всякий случай».
Как это ни странно, Ник решил, что теперь этот костюм будет ему как раз кстати. Он оглядел его и до вечера повесил в шкаф.
А сам, одевшись, направился в ресторан.
Обед он начал с тщательного изучения меню. Шиковать особенно не хотелось, но в целом было желание немного расслабиться, ну, поесть, что ли.
Поэтому были заказаны закуски, рюмка текилы в качестве аперитива, которую подали в совершенном соответствии с традицией: с маленькой солонкой и долькой лимона. Затем последовали тосты с сырно-чесночным маслом, красная рыба в невероятно пряном соусе и тоже с лимоном. Это уже запивалось минеральной водой, и Ник подивился тому, как изменился его вкус. Когда-то он любил «Боржоми», но сейчас эта вода показалась ему морской, только загазированной и расфасованной в бутылки. Решив не пересиливать себя, он спросил другую, а когда другой не нашлось, велел принести «simple», то есть из-под крана. Эта показалась вкуснее.
Затем последовал суп, гордо обозначеный в меню как «похлебка по-купечески». Ник ждал от нее разнообразных подвохов, но на этот раз они его миновали. Суп был вкусным, наваристым, и ему в который раз пожалелось, что в Америке суп не особенно в чести.
На горячее он выбрал шашлык. Но есть его уже не мог. Во-первых, был он жестковат, во-вторых, переперчен. А в-третьих, Ника посетила типично русская сытость, что сродни обжорству. Он в некотором помутнении сознания от обилия сытной еды выпил чашечку кофе без всего и, всем телом чувствуя обед, который, кажется, был повсюду и даже тяжело плескался в ногах.
Строго говоря, так обжираться не следовало. Но еда выполнила функции транквилизатора. Ник был совершенно, убийственно спокоен. Он еле добрался до своего номера и, глянув на часы, позволил себе около сорока минут поспать.
Близнецы ехали на встречу с Челюстью, о которой просил он сам. Их империя рассыпалась по страшной скоростью, но, пожалуй, никто, кроме Старшего не мог со всей полнотой отдавать себе отчет в том, что, в сущности, ее уже просто нет. Все, что происходило после смерти Зелени, было агонией. Или, если не агонией, то возвратом назад на два года, когда они были мелкими рэкетирами.