Окончив благую повесть, она радостным голосом запела такие стихи:
XXXIII
Как пламя, обращаясь черным дымом,
сжигало Иокасты сыновей,
причем, взметаясь надвое делимым,
существовало в виде двух огней
и удостоверяло тем деленьем
давнишнюю вражду родных кровей,
и как в святыне Весты раздвоеньем
огонь всех удивил, когда Помпеи
оставить Рим почел своим решеньем,
так и гора Цитеры, что святей
других вершин, сверкает самоцветом,
и пламена ее из двух частей.
И часть одна возносится к планетам,
и воздымает сильный жар с собой,
и озаряет небо дивным светом;
другая ж часть, отъединясь от той,
склоняется к земле и столь блистает,
что все дарит небесной красотой;
и разум охладелый разжигает,
и силу Цитереи в мир несет,
которую теперь не всякий знает.
И пламень этот в жаждущих вдохнет
и обретенье и познанье бога,
в котором наша вера и оплот.
Желание достичь сего чертога
столь благостно, что всяк друг другу - брат,
и к доблести легка его дорога.
И прямодушье множится стократ,
и множится добро, а добродетель
в чести и удостоена наград.
И тот, кто этого пути радетель,
избегнет страха смерти, а иной
не избежит, и страх - его владетель.
Поскольку теплота тому виной,
воспламени себя огнем палящим
и тем достигнешь цели неземной,
где никого не видели скорбящим,
где благо и веселье - их почту
за счастье петь в пылу непреходящем.
И только в них я вижу красоту,
и я служу Венере с упоеньем,
чтоб, вверясь ей, взойти на гору ту,
куда стремлюсь с неодолимым рвеньем.
XXXIV
Меж тем Амето вернулся к сладостным размышленьям, обретая в них не меньшую отраду, чем в созерцании нимф, хотя порой огорчался краткостью их речей; его удручало, что беседе скоро наступит конец, а с концом ее наступит и миг расставанья. Тем временем его слуха достиг рассказ нимфы о том, как ее выдали за старого мужа, и, опечалившись, он стал досадовать на свою жизнь:
"О боги, о произвол неба, о коварство Фортуны, я бы проклял вас, если бы не страшился ответной злобы. Зачем вы возвысили меня душой, унизив рождением? За какие грехи я родился под несчастной звездой, обрекшей меня горестям жизни? Эта юная дева влачила печальные дни со старым мужем, подумать только, за что? И где же тогда был я, о Фортуна, жестокая к моей доле? Разве я не был достойнее ее, чем этот старик? Чем он больше моего заслужил твою милость? Тем ли, что богаче меня, но зато у меня есть молодость, которой ему не вернут все сокровища мира, если только Медея не омолодит его, как Эзона. Конечно, Агапее он не чета, а я бы во всем ей угождал; по крайней мере, в том, чего больше всего желают юные девы, я бы послужил ей куда лучше, чем этот старик. О судьба, ты думала повредить мне одному, а досталось троим: старику - вечное покаяние, деве - урон, а мне утрата великого блага. Если бы я смел возроптать, я показал бы тебе, какой гнев меня жжет и какая снедает досада. О несчастная молодость бедняков, ты не пора их жизненной силы, а залог грядущих невзгод, так минуй же скорей, раз богатства значат больше, чем доблесть: смерть - лучший удел, чем ожидание седой старости, горчайшего бедствия нищих. О красота, бренное благо, зачем ты мне, если от тебя мало проку? Секитесь, светлые кудри, редей, борода! Седые счастливее нас: ах, какая от этой мысли берет досада! О юная нимфа, зачем ты начала любовную повесть? Мне было почти довольно лицезрения твоей красоты; утешенный, я созерцал тебя, а теперь жалость к тебе и к себе исполнила душу скорбью, а радость обернулась печалью.
Но если ты так же мудра, как прекрасна, последуй примеру Елены, променявшей седые виски Менелая на золотые кудри Париса; ведь так же поступила бы и Брисеида, не заупрямься Ахилл. А если ты не знаешь этих примеров, я тебе о них расскажу; да я сам, если я по душе тебе больше, чем старый муж, готов вечно угождать тебе во всем, чего пожелаешь. О всевышние боги, дозвольте ей стать моей, я, если нужно, скроюсь с ней на край света. С оружием в руках буду отважно ее защищать, если муж снарядит погоню: никакой труд мне не в тягость ради такой красоты, и самую смерть за нее я почел бы высшей наградой".
Так он долго сетовал, снова и снова устремляясь взглядом к прекрасной, и внимал ее повести, завидуя счастью Апироса; как бы желал он оказаться на его месте, в порыве желанья мня, будто сам видит ее в светлом ручье обнаженной; в упоении он восхвалял прелести, которых не видел, обнимал их, прижимал к себе и покрывал поцелуями, и под конец распалился не меньше, чем нимфа. Но пока он предавался таким мечтам, она окончила песнь, тогда, очнувшись, он повернулся к юной деве в зеленых одеждах и молвил:
- О благородная нимфа, если вам будет угодно, поведайте нам о своей любви; молю богов, чтобы ваш рассказ, меньше удручил нас, чем рассказ той, что сейчас умолкла, окончив речь.
Радостно засмеявшись, нимфа вскинула голову при этих словах Амето, и ясное лицо ее предстало взглядам подруг; изящно, с важностью она повела рукой и начала так:
XXXV
- Много любовных историй я перебрала в надежной памяти, и каждую хотелось бы мне вам поведать. Но сначала вы услышите о моем происхождении, а потом, соблюдая заведенный порядок, я расскажу ту историю, какая более властно запросится на язык. Сатурн уже был низвергнут Юпитером, когда эвбейские юноши, покинув Халкиду, на своих кораблях пристали к Капрее близ священных оракулов богини Минервы; там они поселились и умножились в числе так, что им стало тесно на острове, отчего добрая часть их переселилась на Питтакузские острова. Но и те оказались малы, когда разрослось потомство, и тогда отделившаяся часть избрала место близ Авернского озера, вернейшего прохода к богам преисподней, к Миртовому морю и к мутному устью Волтурна. Приветствовав ближние горы, обильные рощами, и долы, пригодные для посева и плодородные с виду, они надумали заселить край, где, как бы ни разрослось их потомство, им не грозила теснота, вынуждающая искать новых пристанищ; распахав почву изогнутым плугом, пришельцы разделились на два народа, ибо некогда прибыли на Капрею с двух островов, и место своего поселения нарекли Кумы.
Еще не посетил в тех местах древней годами Сивиллы сын троянца Анхиза, не сорвал на плодоносных холмах священных ветвей для подношения Прозерпине, не предал вечному погребению бренных останков Мизена, когда благородный и многолюдный град опоясали высокие стены, вознеслись к небу могучие башни и великолепные храмы. Но Юнона, позавидовав смертным, наслала мор на расплодившийся люд и, равнодушная к жертвоприношениям и мольбам, грозя худшими бедами, вынудила многих покинуть кров, Отплыв в поисках новой гавани, они миновали еще неведомые им теплые и приятные для купанья Байи, богатые серой горы и достигли Фалерна, еще не взрытого Цезарем, где виноградная лоза дает отменные вина; поднявшись в гору, они оказались лицом к лицу с огнедышащим Везувием, который одним видом своим внушал ужас. Потом обратили взгляды к подножью, оглядели долину и дальше не пошли; придирчиво рассмотрев окрестности, они решили, что здесь без большого труда смогут осуществить свой замысел. Прежде всего они изучили небесные знаменья и сочли их благоприятными своим намерениям, потом убедились в том, что местность, отделенная холмом от моря, плодородна и изобилует разными благами; приветливая и веселая гавань тоже показалась им удобной, только воды было не вдоволь; однако они положились на свои силы и решили, не ища лучшего, осесть в долине; с тем они спустились с холма там, где между Фалерном и Везувием скудная река вливает в море усталые воды, и без промедления принялись возводить по склонам новые стены. Но не успели они увидеть дно вырытых рвов, как Юнона, не утолившая гнева, вынудила их вернуться к прежним жилищам. Они отплыли назад тем охотней, что еще раньше из-за дурного предзнаменованья заколебались, стоит ли продолжать начатый труд. Дело в том, что, раскапывая землю, они в недрах ее обнаружили благородную усыпальницу из белоснежного мрамора; и, с трудом разобрав высеченную на ней малопонятными буквами надпись, прочли: "Здесь покоится дева Партенопа".