Больше всего Ами боялась закатного света, сумерек. Приход вечера явственно говорил о том, что снова случится с ней в ближайшие несколько часов. Если днём она видела своего мучителя мало, очень мало (она была почти уверена, что Призрак уходил куда-то на несколько часов каждый день, возможно даже, он где-то вполне себе по-человечески работал), то на закате он всегда появлялся в её комнате.
Так интересно устроена психика, - отмечала про себя девушка, - она для своего спасения, стабилизации начинает "присваивать" себе какие-то вещи, которые ты в жизни не посчитал бы своими и не пожелал бы в привычной, "нормальной" для себя ситуации. Вот и комнату эту, старую, пыльную под тяжелым дубовым старомодным комодом и такой же в комплект кроватью, она стала считать "своей". Да, по-прежнему это место, где её заперли и оставили на неопределённое количество времени, но она здесь спит, кушает, моется... Значит, она - её?... Размышляла девушка. И мысль её то и дело уходила к тому, что ЕЩЁ происходит с ней в этой комнате. По вечерам.
Во время самого красивого света за весь день, а именно на закате, её окна озарялись багряным, насыщенно-чистым ярким светом. Лучи этого света распространялись на каждый предмет в комнате, включая саму Амину. Она сидела на кровати и щурилась под угасающими лучами, мысленно разговаривая с солнцем, со светом, с добрыми мощными силами, которые наверняка, находясь в равновесии, должны были заметить уже её положение и помочь.
Но вместо этого открывалась дверь и неслышной поступью проходил Он.
Он, ровно так же, как и в первый раз, садился в кресло в расслабленной позе, молча, и смотрел на неё. Внимательно, спокойно, словно размышляя о чём-то своём, далёком. И Амина уже знала, что в этот момент важно замереть, не шевелиться. Потому что любое её неосторожное движение головой-волосами, поворот лица в его сторону, неосторожный глубокий вздох будит зверя, и картина в считанные минуты меняется. Молчаливый псих-одиночка исчезает: мужчина резко срывается со своего места и, иногда на ходу раздеваясь, следует к своей жертве. У него в эти минуты совершенно меняется взгляд, ритм дыхания, движения становятся резкими, иногда даже грубыми или болезненными в своей жёсткости. Он смотрит в её глаза не отрываясь, приковывая и пригвождая к месту своими стальными чёртовыми тросами (правда ведь , не отвернуться, не отвести взгляд, как не хотелось бы), и... делает всё, что ему нужно. Всё, что хочется. Иногда привязывая её руки лентами к изголовью кровати, иногда просто держа за запяться над головой девушки. Потому что НИ РАЗУ Амина не далась сама. Ни разу не согласилась на этот молчаливый акт насилия над собой, своей женской сутью, ни разу даже глазами своими не сказала, что с ней так можно. И... Ни разу за всё время нахождения здесь не избежала этого.
***
Вода бьёт сверху плотными струями, будто режет чувствительную нежную кожу. Каждая клеточка тела оголена, каждый нерв вскрыт. Амину трясёт. Она знает, что снова придёт Он и повторится её персональная пытка. Мыльная пена стекает с волос, забиваясь в рот, в глаза, щиплет ноздри. Хочется одновременно бежать куда глаза глядят или лечь на холодный кафель, тихо-тихо свернуться калачиком и умереть. Избавиться от стыда, от насилия, от боли, от неприятия того, что происходит с ней.
Она стала привыкать к этому месту. Будто забывать жизнь, которая была ДО, где каждый день наполнен солнечным светом, улыбками близких, смехом одногруппников, и не похож на однообразную тянущуюся канитель четырёх стен и степного пейзажа за окном. Ами уже не понимала, как лучше: помнить всё, что дорого, закрывая глаза и насильно вспоминая, вспоминая, прокручивая важное... или забыться. Плыть как во сне, в небытие этой ненастоящей действительности - будто не с ней. Будто без души сюда попала её истерзанная, чужая теперь телесная оболочка и существует в одиночестве, а сердце - там... Там, далеко.