Мы заняли столик на втором уровне, откуда открывался вид на весь танцпол. Генри заказал нам по безалкогольному коктейлю — я взял имбирный тоник с лаймом, он выбрал что-то с маракуйей и базиликом.
— Знаешь, — сказал он, откинувшись в кресле. — В XIX веке врачи лечили истерию у женщин с помощью вибратора, изобретённого как медицинский инструмент. И что интересно — придумал его хирург.
— Что это сейчас было? — я приподнял бровь и оглядываясь.
Мой взгляд остановился.
— Просто warming-up. Если ты не можешь шутить, когда рядом красивые женщины, значит, ты мертв внутри, брат, — он кивнул куда-то вниз. — И, к слову, у тебя сейчас выражение лица, как у подростка, впервые увидевшего обнаженную лодыжку.
На танцполе — среди движений и света — она была центром. Как будто всё остальное было лишь фоном. Её золотистые волосы, словно пойманные в плен света прожекторов, переливались всеми оттенками солнца. Платье облегало ее фигуру, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб её тела. Короткие пайетки, словно звёздная пыль, рассыпались по всему наряду. Тонкие бретели, едва заметные на фоне блестящей ткани, подчеркивали изящные линии плеч.
Она двигалась с такой грацией, будто была рождена для танца. Каждое ее движение было наполнено смыслом: то плавное и тягучее, как мед, то резкое и порывистое, как морской прибой. Ее руки порхали в воздухе, словно крылья бабочки, а ноги выписывали такие па, что у меня перехватывало дыхание. Бёдра плавно покачивались в такт музыке, создавая завораживающий ритм.
Когда она кружилась, ее платье развевалось, открывая стройные ноги, а волосы разлетались в разные стороны, создавая вокруг нее настоящий золотой вихрь. Она изгибалась, словно гибкая лоза, ее тело рассказывало историю страсти и желания. Каждое движение было наполнено эротикой: то она медленно скользила по полу, то резко поднималась на носочки, выгибаясь назад, словно предлагая себя музыке.
Ее грудь мягко колыхалась в такт движениям, а талия казалась невероятно тонкой в сравнении с пышными бедрами. Когда она наклонялась, ее спина выгибалась так соблазнительно, что я не мог оторвать от девушки взгляд. Она не просто танцевала — она жила этим моментом, растворялась в музыке, становилась ее частью.
Я наблюдал за незнакомкой, затаив дыхание. Как заворожённый, следил за каждым ее движением, за тем, как она изгибается в такт музыке, как её тело рассказывает какую-то только ей известную историю.
— Она невероятна, — только и смог произнести я.
Пальцы сами потянулись к телефону. Один кадр — и момент застыл на экране. Но даже фотография не могла передать той магии, той искры, что жила в ней.
Генри уже наблюдал за мной, ухмыляясь.
— Ты ее даже не знаешь. И всё равно — вылетел в стратосферу, да? — он поднял брови. — Ну, давай, покажи, что ты не просто ходячий учебник по анатомии.
Я не ответил. Просто встал.
— Я сейчас, — коротко бросил и направился вниз.
Пульс участился. Не от страха. От внутренней решимости. Я не из тех, кто теряется. Если хочу — иду. Действую.
Но когда я спустился на танцпол, чтобы познакомиться, таинственной незнакомки уже не было. Только ее платье, словно звезда, погасшее на рассвете, осталось в моей памяти, а фотография на телефоне казалась насмешкой судьбы.
Я бродил по периметру зала, вглядываясь в каждую тень, в каждый силуэт. Но она исчезла, будто ее никогда и не было. Только мое сердце все еще билось в том же ритме, что и музыка, под которую она танцевала.
— Ее нет, — констатировал Генри, наблюдая за моими тщетными поисками.
— Это не конец, — ответил я твердо.
И в тот момент я понял — это начало чего-то большего. Чего-то, что изменит мою жизнь навсегда.
***
Полумрак окутывал пространство, будто теплое покрывало, скрывающее все лишнее. Я стоял в своей почти пустой комнате — коробки еще не распакованы, шторы плотно закрыты, на полу валялись какие-то плёнки и фотобумага.
Окно заклеено тёмной плёнкой — временное решение, которое уже стало постоянным. Для работы с фотографией нужна полная темнота.
И уединение.
И отсутствие мыслей.
Хотя последнее явно не получалось.
Я сделал глоток виски. Горечь обожгла горло, заставляя чуть нахмуриться. Рокс в руке был почти пустой, как и я.