Герман: «Опаздываешь в первый учебный день, Арс? Ты сам себя превзошёл».
Алиса: «Не переживай, милый. Всего на десять минут. Ты уже близко?»
Лёня: «У нас новый преподаватель литературы. Он же – новый куратор».
Алиса: «Такой молоденький».
Наш общий чат в Вотсапе всё растёт и растёт, пополняется сообщениями. Герман, Алиса, Лёня. И снова Алиса.
По коридору я почти бегу. Притормаживаю только у двери аудитории, чтобы отдышаться и поправить сбившиеся набок очки. Столько пялился в учебники, что линзы стали натирать. Вот и пришлось вернуться к очкам, о которых я не вспоминал с девятого класса.
Стучу и тут же, не дожидаясь приветственного «войдите», распахиваю дверь – Марья Петровна простит, – и замираю на пороге. За преподавательским столом – молодой мужчина, а в памяти всплывает сообщение в чате: «У нас новый преподаватель литературы».
Переступаю порог аудитории, и все взгляды обращаются ко мне. Ощущаю себя идиотом и наконец открываю рот.
– Здравствуйте! Можно войти?
– Фамилия?
– Акимов.
Он сверяется со списком и что-то в нём помечает.
– Опаздываете, Арсений. Проходите.
Лёня подмигивает мне, Алиса машет рукой, а Герман изо всех сил сдерживает ухмылку.
Пожимаю плечами, на автомате поправляя лямку рюкзака, и шагаю к своей парте. Чувствую на себе пристальный взгляд, однако обернуться и проверить – смотрит препод или нет, – не решаюсь.
Занимаю свое место у окна рядом с Лёней и, стараясь «не отсвечивать», под шелест тетрадных страниц «стекаю» под парту и поднимаю взгляд на доску. Там, рядом с выведенным аккуратным курсивом именем «Андрей Михайлович» неразборчивая фамилия, и размашистыми буквами – тема урока: «Основные направления в литературе двадцатого века». Что ж, эта тема хорошо мне известна и в панику меня не повергает. Перед тем как уйти на заслуженный отдых наша преподаватель, Марья Петровна, неплохо нас поднатаскала. Мы читали всё. Впрочем, на то мы и филологии.
– Кто ещё готов блеснуть знаниями? – спрашивает преподаватель, отрывая взгляд от списка и высматривая в аудитории добровольцев. – Может, наш опоздавший? Арсений, если не ошибаюсь? Хотя бы пару предложений об одном из направлений на ваш выбор.
– Модернизм, – поднимаюсь.
– Отлично. Ваш любимый представитель данного направления?
– Оскар Уайльд, пожалуй.
– Ассоциации с этим автором?
– «Портрет Дориана Грея», эстетика и…
На языке вертится слово «гомоэротизм», но я ещё в своём уме, вслух такого не скажу.
– Неплохо. Можете садиться.
Алиса поворачивается ко мне, как только я устраиваюсь за партой, и её локон, накрученный на указательный палец сидящего за её спиной Лёни, соскальзывает оттуда медной пружинкой.
– Красавчик, правда?– шепчет она. – Будто с обложки модного журнала.
Преподаватель по ходу лекции знакомится с другими студентами, и в аудитории шумно, так что мы можем спокойно перекинуться парой слов. Но я пожимаю плечами. О чём говорить? Я не горю желанием разглядывать никаких мужчин, кроме одного, но всё же поднимаю глаза и машинально отмечаю аккуратную волну русой чёлки, голубые глаза и широкие плечи этой модели «из модного журнала». Значит, Андрей Михайлович?
Особого желания записывать его лекцию у меня тоже нет. Хочется совсем другого. Кирилла и спать. И если первое желание пока невыполнимо, то второе – вполне, разве что с некоторыми предосторожностями. А лекцию я позже спишу у Лёни.
Но сон внезапно проходит, потому что от одного вида старательно конспектирующего друга мне становится совестно: погружённый в свои мысли, я целых два месяца отвечал на сообщения друзей через раз, словно тяготясь их заботой.
– Как ваша деревенская жизнь? – шепчу погромче, чтобы услышали все трое.
Глядя на них сейчас, после сравнительно долгой разлуки, я вдруг понимаю, как по ним соскучился. Даже по Герману, который упорно поддерживает на лице выражение безразличия, откинувшись на спинку стула и явно скучая. То и дело он постукивает по столешнице ручкой, которую вскоре отбирает у него Алиса, за что я ей мысленно благодарен. Но тогда Герман, явно имеющий против тишины что-то личное, начинает барабанить по парте пальцами. Рассеянно скольжу взглядом по его пальцам, а потом по ладони Алисы, которая мягко накрывает их, успокаивая.
Он все ещё на меня сердится?
– Герман внезапно воспылал пламенной страстью, – горячо шепчет Лёня. – К розам, представляешь? Он проводил возле них сутки напролёт, до обеда – опрыскивая листья и собирая слизней с бутонов, а после – зарывшись в книги по ботанике. Мы с Алисой были предоставлены сами себе.
Последние слова Бондаря кажутся мне задумчиво грустными, я даже поднимаю на него глаза, ища опровержения своей дурацкой мысли. Почудится же! С чего бы юным влюблённым печалиться из-за уединения?