– Он ещё и лыбится! Весело тебе?! Я из тебя дурь-то выбью!
– Мама! Я люблю его!
– Совсем спятил, да? Ты башкой своей тупорылой соображаешь хоть немного? Отдаёшь себе отчёт в том, что натворил? – тут она сникает и тяжело опускается на стул. Мне жаль её, но решение я принял и отступать от него не собираюсь.
– Люблю и всё.
Разворачиваюсь на носках и выхожу из кухни.
– Как полюбил, так и разлюбишь! – кричит она мне вслед, но голос её дрожит. – Слышишь меня? Не смей отворачиваться, когда мать с тобой разговаривает!
Да. Она смирилась. Но чтобы принять, ей точно понадобится немало времени.
Однако Сеню я пугать не стану, поэтому сознательно сглаживаю все углы. Не рассказываю ему и про то, как мчусь каждый день после пар на подработку. Начинаю откладывать деньги на наш с ним рай в шалаше и чувствую себя каким-то взрослым, что ли.
Да, умалчиваю я о многом. Например, о том, что услышав в коридоре «грёбаные пидоры», пущенное вслед какой-то незадачливой парочке, ощущаю, как холодное лезвие прикасается к кадыку, вдавливается в кожу, соскребая волоски. И лезвие это тупое-претупое и больше дерёт, чем режет, и мне чудится, что кровь стекает по горлу липкой горячей струйкой.
Об этом я точно не расскажу тебе, маленький. И о том, как боюсь, что и нас с тобой будут так называть. Людей не заткнёшь, Сенечка.
– Как там дядя? Прессует тебя?
– Если бы. Прессовать – это проявлять эмоции. А так... Ты уехал, для него это значит, что он победил. В чувства на расстоянии он не верит.
– А ты?
Он запрокидывает голову и смотрит прямо на меня. Серьёзный. Красивый. Щеки впали, скулы проступили заметнее. Но мазки ржавых веснушек все так же ярки, видимо, и веснушки у него особенные, не зависят от времени года.
– А сам как думаешь? – переспрашивает он.
– Надеюсь, что да.
– Надеешься? Хм. А я верю. И только благодаря этой вере и проживаю каждый чёртов день без тебя.
Болит внутри, где-то под рёбрами, в области сердца. Болит там, где раньше никогда не болело.
– Ты всегда со мной. Здесь, – касаюсь виска сложенными пистолетом пальцами, средним и указательным. – И здесь, – а ладонью – сердца.
– Мне без тебя плохо, знаешь? – спрашивает он. Каким же уязвимым выглядит он в этих очках! Словно вместе с линзами лишился какой-то брони. Грустные серые глаза, бледные, усыпанные веснушками щеки. Такой открытый он сейчас, такой родной. Рвануть бы к нему! Но я, вроде как, на личном контроле у ректора, мне и пары не прогулять, не только мечтать...
Дыхание сбивается.
Он запрокидывает голову и смотрит на меня как-то странно.
– Я кое-что тебе задолжал.
Потом медленно касается ладонью скулы, подбородка, задерживается большим пальцем на приоткрытых губах. В сочетании со сползшими на нос очками это выглядит настолько пошло, что у меня внизу живота сразу же отчаянно каменеет.
А он уже медленно ведёт ладонью по футболке, от самого ворота и вниз, задирает её, обнажая ребра и впалый живот.
– Чёрт, Сеня! Ты там снова сидишь на одном кофе?
Молчит, только ухмыляется. И смотрит так, словно между нами нет ни расстояния, ни экранов телефонов. Прямо мне в глаза смотрит. Внимательно так, жадно.
Прищуривается, неторопливо проходится влажным языком по губам, от уголка к уголку, прекрасно понимая, как меня заводит.
Во рту мгновенно пересыхает.
Дыши через нос, Кир! Дыши через нос.
А потом трогает себя через ткань домашних шорт. Тех самых, которые были на нём в наш первый раз. И даже не думает торопиться. Гладит, сжимает до первого влажного пятна. И поднимает глаза, выворачивая мне душу наизнанку своим взглядом поверх оправы. Дыру прожигает во мне этим взглядом, огромную дыру, а потом сдвигает телефон чуть ниже…
Приспускает шорты вместе с бельём, освобождая напрягшийся член. Проводит подушечками пальцев по показавшейся головке. Не торопится, просто оглаживает её пальцами, почти не сжимая, едва скользит.
И ведь знает, что я уже с ума схожу от желания, но ещё медленнее проходится по нему сжатыми в кольцо пальцами, вверх и вниз до самого основания, а смотрит при этом на меня! Как же он смотрит на меня! Боже, Сеня, что ты со мной делаешь!
Не могу больше сдерживаться и, не отрывая от него взгляда, скольжу ладонью к своему паху, сжимаю, надавив на ширинку. Из-за плотной джинсы выходит больно, но так даже лучше. Острее.
Пытаюсь расстегнуть ремень, но пальцы дрожат так, что выходит не с первого раза.
А он, как назло, ускоряется, и улыбается каждый раз, когда его член выскальзывает из мокрых от смазки пальцев. Бля…
Подносит кисть с телефоном к своему лицу, смещая ракурс. Вижу, как горят лихорадкой его глаза. Зрачки расширяются от удовольствия. Губы припухшие, чувствительные, зовут…