— А где сейчас дело? Можно его посмотреть?
Коллега смотрит на него, как на сумасшедшего — Дубин раскраснелся, оживился, только что не подпрыгивая на месте. Через час он уже стоит на набережной Фонтанки[1]. Старинное здание смотрит на него унылыми провалами темных окон. Деревянные двери со скрипом открываются, глухо захлопываются за спиной. Шаги гулко звучат в коридоре: бух, бух, бух. Ты при-шёл, ты при-шёл…
В центральном архиве пыльно, сумрачно и скучно. Но Дубин решительно отгоняет малодушные мысли развернуться и выйти на крыльцо, а потом идти дальше, никогда больше не возвращаясь в эту душную обитель старых дел.
Его оставляют в маленькой комнате с желтой лампой под потолком. Металлический стол, куча папок, тишина. Только он, один на один со своей личной загадкой. И Дубину кажется, что он близок к ключу как никогда.
Дело он читает через строчку. Кучка дураков, возомнивших себя потомками драконов, проделала достаточно объемную работу, плодами которой он планирует воспользоваться в попытке найти хоть одно подтверждение своей гипотезы. Хоть одну ниточку, которая подскажет ему, что он на правильном пути. Иначе он склонен предполагать, что безумие передается воздушно-капельным путём, и Разумовский-таки умудрился поделиться с ним диагнозом.
Но нет. И Дима даже не понимает, радость ли он испытывает, вглядываясь в поплывшие линии на пергаменте.
Не узнать её — просто невозможно. Те же черты лица, надменный взгляд, тонкие, чуть нахмуренные, брови. От рисунка веет холодом, ощущением превосходства. Она прекрасна как древнее божество, спустившееся карать виновных и отступников. По краю листа идут вязью какие-то заметки на непонятном языке. Переводчик на него не реагирует, и Дима делает пару снимков листа вблизи так, чтобы было не видно всего рисунка. Слишком уж похож портрет. Он увидел — и будто током прошибло, сразу понятно, кто изображён. А если увидит не только он?
Дима воровато оглядывается. Пусто. Тихо. Жёлтая лампа равнодушно-ровно освещает стол. Листы лежат в беспорядке, их настолько много, что никто и не заметит, если один из них, напрямую к делу не относящийся, исчезнет. Может, его никогда и не было? Ведь никто не видит. Он поворачивается спиной к оку камеры, чтобы со стороны не было видно этого вопиющего правонарушения. На секунду Дубину становится не по себе. Разве это он? Этот человек, пробравшийся в архив — и не важно, что его впустили без проблем и вопросов, он всё равно чувствует себя вором, проникшим в дом, где ему доверяли. Но последствия, представляющиеся ему, если кто-то увидит этот рисунок, кажутся гораздо более страшными. Конечно, время охоты на ведьм уже прошло, но…
Но Дубин решается. Он осторожно складывает лист, опуская его в файл. И прячет его в рюкзак, для верности зажав между папками. Осторожно оглядывается, будто кто-то мог заметить это вопиющее превышение полномочий, грабеж среди бела дня. Дубин чувствует как, кажется, полыхают щеки, и отпивает воды из бутылки, чтобы унять начавшую грызть совесть. Это ради дела. Это…
Ради дела? Скорее уж, ради мефрау-вы-все-ничтожества. Только готов ли он это признать?
Мысли о том, что может его находка значить, он старательно гонит от себя, как надоедливых мух. Об этом Дима подумает завтра, в лучших традициях Скарлетт.
[1] Именно там находится архив МВД: набережная реки Фонтанки, 16, Санкт-Петербург
Глава 6
Дубин снова ловит какой-то уж слишком благодушный взгляд мефрау Хольт на своей шевелюре, и в очередной раз обещает себе перекраситься. Да, в отделе над ним будут издеваться до самой пенсии и после нее, но выносить дальше этот немного хищный — при этом какой-то рассеянный — взгляд он больше не в силах.
Кажется, один дракон слишком падок на золото, иначе объяснить повышенный интерес к собственной макушке он не может. С другой стороны, разве тотальная нелюбовь к людям не должна уравновешивать? Что-то в этом уравнении не работает, и Дима предполагает, что проблема в неизвестном. В этакой мефрау Икс местного пошиба, стреляющей не только из дронов, но и из спины искрами. По желанию.
Ах, да. Сегодня, кажется, у неё акция. Стреляет она всё больше молниями из глаз, к счастью, фигурально выражаясь.
Интересно, она издевается? Рука Димы сама тянется к макушке, чтобы пригладить волосы, которые, кажется, скоро будут постоянно стоять дыбом, как у одуванчика. А виной всему электричество, которое почти потрескивает в воздухе.