Она считала.
От Дубина пахнет нагретой на солнце травой и еще немного мёдом. Впервые за много лет ей тепло — это тепло ощущается не только физически, но и ментально, будто бы вышла погреться под солнышком в майский день. Солнце распускается в груди, и приходится одернуть себя, чтобы не улыбаться слишком счастливо.
На секунду мелькает мысль: что, если все это ей снится? Если её Анвелл — или уже Дмитр’ий, Дим’а[1]? — на самом деле мертв? Дух его летает где-то в облаках, а останки, от которых, вероятно, уже ничего и не осталось, покоятся в земле на поляне среди леса далеко отсюда? А может, и поляны той уже нет. Пепелище хижины конечно же заросло вначале травой, после — редкими деревьями… А может, сама она все еще спит в пещере в нескольких сотнях метров над землей?
На лицо Августы ложится тень, и Дубин не может этого не заметить:
— О чем задумалась? Ты посмурнела?
— Посму-что?… — Она еще не до конца овладела русским языком, но говорит достаточно сносно, только вот Диме вечно удается поставить её в тупик.
— Загрустила. Будто погасла. Что случилось?
— Да вот… Боюсь, что окажется, что ты мне снишься. И всё это один большой сон.
Дима думает, смешно поджимая губы. Моргает какое-то время в потолок, а после выдает очевидную вещь:
— Но я же вот! Теплый, живой, настоящий. Никуда не денусь.
— А если ты всего лишь плод моего воображения? Если мне было так одиноко, что я тебя просто придумала? It's all an illusion of life?
Дима хочет пошутить на тему того, что хорошо, что она не рыжая и не программист, а то у него бы точно данное сочетание стало самым главным кошмаром в жизни, но осекается. Августа серьезна как никогда, смотрит на него пристально и печально, в карих глазах загораются и гаснут золотые искорки. И он не находит ничего лучше, чем брякнуть:
— Ну… Хочешь, паспорт покажу?
Августа моргает, секунду смотрит на него, а после начинает смеяться. Смеется, потрескивает разрядами позвоночника и выбивает пробки. Опять.
Дима обещает себе, что будет осторожен со словами впредь. Да только что поделаешь, если весь он — причина такой фееричной реакции?
Теперь его очередь задавать вопросы, и Дубин долго выбирает, какой бы спросить первым.
— Сколько тебе лет? — Он тут же ругает себя, но слов не вернуть назад, остаётся только ждать ответа. Во всяком случае, если она действительно долго живёт на земле, это же должно перестать быть животрепещущей темой? Хотя кто знает, что творится в голове женщины. Особенно если она дракон.
— Дим’а, а тебе не говорили, что такие вопросы задавать крайне неприлично? — А в голосе ни капли смущения или обиды, только легкий подкол.
— Тогда давай я по-другому сформулирую: то, что ты говорила про тридцать пять лет — правда? — Он, кажется, перестаёт дышать в ожидании ответа. Сердце падает в бесконечную глубину, пропуская удар в ожидании ответа. Да? Нет? Придётся ли ему потерять её?
Она рассеянно рисует круги пальцем в воздухе, переворачивается на спину. Отвечает.
— Нет, конечно. Я вообще не знаю, сколько я смогу прожить. Тридцать пять — это возраст, когда становится заметно, что я не меняюсь. И мне придётся сменить место жительства. Свой возраст я не знаю. Я жила — долго ли? После спала так крепко, что пропустила, кажется, несколько столетий. Очнулась где-то на территории Нидерланд. Лет триста назад. Или больше… А может, меньше. — Она грустно смеётся, а после вздыхает. — Тогда я не следила за временем, не до того было.
Сейчас ей кажется, что всё, что было — один сон, длиной в жизнь. Всё, что было после той грозы — лишь видение, которое пролетело в ожидании его. И её душа стала тем самым путеводным огоньком, к которому всегда возвращается путник. Ведь таких совпадений не бывает… Августа проводит рукой по коротким светлым волосам, вспоминая времена, когда они спадали на плечи. А так ему даже лучше…
Дубин кивает, принимая ответ. Вопросов становится меньше, но на смену старым приходят новые. Но он не спешит их задавать. Не хочется разбивать эту хрустальную, хрупкую тишину, впервые — их общую тишину. Дыхание смешивается.
Дима засыпает. И видит сон. Теперь он не волк, не собака и не человек — он парит над землёй, видит всё с высоты. Над головой гремит и бушует непогода, а внизу видна сломленная фигурка у покосившейся хижины.
Ему хочется спуститься, но он не может. Хочется закричать, но нет голоса. Закрыть бы глаза — да нет век. Он просто сгусток тумана, зависший в воздухе. Гроза приближается. Молнии вспарывают землю совсем рядом с человечком внизу, и Дубину почти больно смотреть на это. Но почувствовать боль ему нечем.