Внезапно девушка вскидывает вверх руку, кричит, и молния бьет прямо в распахнутую ладонь, обжигая смуглую тёплую кожу. Диме хочется спуститься вниз, помочь, но что-то держит его, натягивается невидимая цепь, и он тоже кричит, только не слышно ни звука. Фигурка внизу плавится, горит свечой. Молнии бьют и пляшут, черные волосы змеями вьются в воздухе. Очередная яркая вспышка ослепляет, и когда он снова видит поляну, на ней раскрывает крылья золотой дракон.
По пластинам хребта бегут искры, ящер трубно рычит, воет, вытаптывая черную от ударов молний траву. Взлетает, и на землю обрушивается струя мощного пламени, мгновенно погребающего под собой и хижину, и поляну, и даже окрестные деревья. Жар пышет так, что Дубину кажется, он плавится, сгорает вместе с этим живописным местом, утопая в чужой боли. Он что-то кричит, но дракон не слышит, лишь снова и снова выпускает пламя, в порыве ярости и беспомощности уничтожая всё вокруг. Неожиданно Дима оказывается перед самой мордой зверя и видит знакомые глаза.
Зрачки узкой полосой расчерчивают залитую золотом радужку. В глазах зверя стоят слёзы.
Дубин просыпается от того, что кто-то трясёт его за плечо. В глазах мутно, и первое, что он видит — золотые искорки в глазах напротив. Августа сжимает его плечо до легкой боли, впиваясь пальцами.
— Дим’а! Проснись!
Он отупело моргает, садится, с силой растирая лицо. Чувствует себя неловко, начинает извиняться.
— Прости, я разбудил, да? Дурной сон был, у меня… Мне часто снятся сны, и не всегда они про плохое, просто сегодня… В моём сне… Было очень плохо, а я не мог помочь.
Дубин сбивается, не зная, как еще объяснить то, что с ним происходит. «Я видел тебя»? «Ты превратилась в дракона»? С чего он вообще решил, что это она? Может, это не более, чем выверт сознания, которое подкинуло ему очередную головоломку?
Главное, не сломать голову буквально, пытаясь разобраться в этом всём.
Дима успокаивает дыхание, делает пару глубоких вдохов и таких же — выдохов.
— Я что-то говорил во сне?
— Ты звал меня.
Час от часу не легче. Каким, интересно, из имён? Дубин даже не знает, хочет ли он, чтобы Августа узнала что-то о природе его снов. С одной стороны, кому, как не ей, знать, что с ним происходит. С другой стороны, сны остаются такой скользкой темой, которую он не хочет ни с кем обсуждать.
Она это понимает. Он знает, она догадывается о том, что конкретно ему снилось. Но Августа тоже не готова это обсудить. Не так и не сейчас. Она лишь привлекает его к себе, тихо шепчет:
— Хочешь, я расскажу тебе сказку?
А разве у него есть выбор? Вся жизнь Димы стремительно превращается сказку, одну из тех, что детям рассказывать противопоказано. Он мысленно рисует отметки о возрастных ограничениях на своих мемуарах — которых еще, нет, но это дело наживное, — и согласно кивает.
Августа устраивается удобнее, кладет ладонь ему на глаза.
— Не смотри. Слушай. Итак…
Перед внутренним взором Дубина встают картины из снов, складываясь в витражный узор чужой жизни.
Жила-была девочка с волосами темнее ночи и глазами, что обжигали темнотой. Чужачка, воспитанная как родная, принятая за свою. Стала девочка жрицей, распустила косы, вошла в храм.
Перед глазами Димы возникают образы, он словно наяву видит Августу — нет, еще Ингенойх. Пока что Ингенойх: босоногую, в белой рубашке. Ей лет пятнадцать, у неё прячутся смешинки в уголках губ, а в глазах светится солнце. Августа не говорит, что эта сказка про неё. Но он и так знает, кем станет девочка Ингенойх.
Выросла девочка.
Нашла девочка друга.
Была девочка изгнана.
Потеряла девочка всех, кого любила.
И стала золотым драконом, постепенно теряющим разум. Тогда к Ингенойх пришла сама рыжеволосая Бригитта, вернув ей человеческий облик и усыпив своё дитя на долгие годы. Бился о скалы ветер, исчез с лица земли народ Ингенойх, сменялись династии. Однажды в её скалы забрёл уставший путник.