В любой другой день жрица бы рассмеялась такому наивному вопросу, но здесь и сейчас — она серьёзна.
— Слезы есть у всех, дитя. Ты можешь лишь пытаться сдержать их, если сумеешь. Они значат, что ты живая. Ты человек. Ты чувствуешь и существуешь. Это отличает тебя от мертвых — они не плачут, потому что им уже всё равно.
Ингенойх убегает в лес и плачет, прижимаясь к коре ясеня, под которым нашла её когда-то мать. На затылок ложатся полупрозрачные ладони — это Бригитта пытается утишить горе одной из своих дочерей. Ингенойх крутит головой, но никого не видит, и падает на колени, чувствуя чьи-то невесомые объятия. Будто золотые крылья прячут её в теплый кокон, как в детстве в одеяло.
В лесу ей лучше, чем в Дуне. Она пропадает там от зари до зари, возвращается задумчивая, а после уходит опять. Говорят, ей являются духи предков, а возможно, призраки погибших в этих лесах чужеземцев.
Попасть в болотину ей не везет лишь однажды, и в этот день Ингенойх прощается с жизнью. Она уже готова прервать свои мучения точным ударом ножа и произносит молитву, прося богов благосклонно отнестись к добровольной жертве, как вдруг в загривок вцепляются острые зубы, тянущие её на твердую почву.
Золотистый пес отряхивается, косит насмешливым взглядом и припадает на передние лапы, предлагая поиграть.
Ингенойх не чувствует от него угрозы, но как-то привычно боится, как всего, что не может понять. И кидает псу пойманную куропатку, а сама несется прочь, пока не видит снова стены родного поселения. Только тогда она останавливается, чтобы перевести дух, и снова видит пса. Всё это время он бежал следом, а теперь бодает лобастой головой ладонь и опускает в ноги куропатку.
Ингенойх смеется, и зовет пса с собой, перед этим присев на корточки и серьезно сказав в зеленые — совершенно не собачьи — глаза:
— Я в долгу перед тобой. Жизнь за жизнь. — Она надрезает палец и ведет кровавый след по оберегу на шее, закрепляя клятву. Сверкают золотые искры в глазах, вдалеке раздается раскат грома.
Клятва принята, а уж кем — есть ли какая-то разница, когда в лесу пахнет смолой, теплые дни впереди, а в воздухе витает колкое напряжение приближающейся грозы?
Пёс скулит, зализывая рану, а она поднимается на ноги.
— Вперед!
Старая Кааси[7] говорит, что пёс принесет лишь беду. Он смотрит на друидов умными глазами, заставляя отводить взор. Ингенойх ступает с ним на раскаленные жаром кострища плиты храма, и пёс поджимает лапы, но упрямо идет следом. Босые пятки горят огнём, старейшины не спешат помочь, и весь путь они преодолевают сами, останавливаясь перед спуском в нижние помещения, где служители богов устроили свои комнаты. Звонко цокают по каменным ступеням когти пса, гулко шлепают босые ноги.
— Выкинуть его. — Веско звучит голос Кааси. Ингенойх впервые готова спорить. Тонкие руки судорожно сжимают шерсть, губы кривятся в оскале: за это время она научилась многому. Например, не отводить взгляд, высоко держать голову и крепко — сталь в руках. Пес щурится на огонь в кострище, греет теплом ногу и Ингенойх чувствует, что она не одна. Это придает сил. Когда они, спустя пять заходов солнца, удаляются в сторону леса, Ингенойх ждет стрелы в спину. Она не верит, что её отпустят просто так: в конце концов, её сильное тело могло бы стать отличной жертвой для богов. Но проходит время, она отдаляется все сильнее от Дуна. И дышать становится легче. Одинокая хижина на поляне когда-то принадлежала одному из её племени, скорее всего — такому же отвергнутому другими друиду. И Ингенойх занимает обветшалое строение, не забыв предварительно похоронить его владельца, чей скелет она находит внутри. Это заставляет её увериться в том, что хижиной не пользовались уже долгое время.
Пёс пытается оттащить её от скелета, укоризненно смотрит и в его взгляде читается грустное «Не пристало тебе скелеты таскать!». Но Ингенойх давно уже не ребёнок, и не в первые видит мертвого, пусть и в первый раз остается с ним почти что один на один. Почти что — потому что пёс не отходит от неё, двигаясь следом, как ниточка за игольным ушком.
— Мертвые не страшные, их бояться не нужно, — шепчет она псу, оглаживая между ушей. Он роет лапами землю, трясет лобастой башкой и недовольно фырчит, будто ёжик. — Живые страшнее, хороший мой. Их бояться нужно. Поэтому будь осторожен, и я буду.