Хольт наклоняет голову, пытается найти положение, чтобы понять, что это за пиктограммы. Спустя пару секунд она понимает, что это буквы. Дима садится рядом со своим творением, бьёт по земле лапой, кивая головой на надпись.
Кривые линии складываются в два слова:
«Как назад?»
А вот как сказать ему, что она не знает? У Анвелла всё получалось проще некуда — раз, человек, два — пёс.
И никаких мучений. Она впервые видела такое сложное превращение сегодня утром, в ванной, и теперь даже загадывать боялась, каким будет обратное.
Дубин ждёт ответа, и ей приходится признать:
— Я не знаю, — правду говорить тяжело. В горле поднимается ком, но она гонит от себя плохие мысли. Ведь как-то же он превратится обратно? Анвелл же превращался…
Она не хочет вспоминать, что в первый раз он показался ей человеком лишь спустя долгое время. Может, просто не сразу стал доверять, чтобы признаться?
Вечером Дима сам выбирает себе на ужин большой кусок мяса из холодильника, а после удивлёнными глазами смотрит на неё.
— Ты же превратился в хищника, значит, и вкусы у тебя поменялись. Я тоже не ем сырых коров, которых таскала, будучи драконом.
Морда Димы кривится, и он всем своим видом показывает, что нет, до коров он не дойдёт. И вообще, скоро превратится обратно.
Дубин долго вышагивает перед зеркалом. Приседает, падает. Крутится вокруг своей оси.
Прыгает в воздухе, изворачиваясь невероятным образом. Трясёт башкой. Бьётся ею об косяк. Успевает ударится раз пять, пока она не перехватывает его.
— Тш-ш-ш. Ты чего? Не переживай, у тебя обязательно получится. Просто нужно время. Ты же не сразу научился читать, писать, ходить? И тут так же, подожди, время придёт.
Но оно идёт, а Дима всё не превращается. Они вместе сидят перед экраном ноутбука, читая вначале всё научное, что могут найти по теме оборотней, а после переходя на совершенно антинаучные гипотезы, домыслы и слухи.
Августа звонит в отдел, говорит, что Дима заболел, а следовательно, на работе какое-то время появляться не будет.
Гром рвётся приехать, помочь, но она отшивает его. Когда он приходит, не пускает на порог.
Отношения, которые и так сложились не лучшим образом, портить не хочется, но не говорить же Игорю, что Дима жив-здоров, только вот пушистый и на четырёх лапах?
Она едет в библиотеку, берёт кучу книг и почти неделю они проводят уткнувшись носами в пожелтевшие страницы. На морде Дубина все чаще появляется задумчиво-грустное выражение. Он ещё не сдался, но уже начал подозревать, что просто не будет. Быстро — тоже. Августа подбадривает его как может, не опускает руки, но даже ей тяжело, что уж говорить о самом превращённом.
Проходит неделя. Тянется вторая. Превратиться он не может.
Утром на исходе второй недели Августа просыпается с муторным ощущением в груди.
Дима спит, свернувшись калачиком и умостив морду на соседней подушке. В дверь кто-то звонит, она успевает подумать, что это, скорее всего, Отто пришёл, чтобы занести кое-какие бумаги по корпорации, как Дима соскакивает с постели и с диким лаем несётся в коридор.
Августа трясёт головой. Ничего не ясно. Что это с ним?
Она набирает помощника, просит зайти позже. Осторожно ступая босыми пятками по полу, крадётся в коридор.
Дубин все ещё смотрит на дверь.
— Дим’а?
Он поворачивается к ней, виляя хвостом. Глаза у него карие.
Самые обычные.
Собачьи.
Не человеческие.
— Дим’а! — Кричит она, срывая горло, пугая пса. Падает на колени, тянет к нему руки, они зарываются в густую шерсть.
Он поскуливает, лижет ей лицо, вертится рядом. Делает всё, что и положено псу. Обычному, среднестатистическому, с пушистой золотисто-белой шерстью и карими, добрыми глазами.
Августу трясёт. Она рассказывает ему какую-то чушь, судорожно трясёт за шкирку, но не добивается ничего.
Одинокая слезинка прорывает плотину, и она плачет: некрасиво, навзрыд, подвывая и урывками глотая воздух. Рот кривится в гримасе, глаза печёт и щиплет.