Столб пламени вьется в воздух, а после ложится на старые бревна.
Она хоронит прошлое, сердце и единственное близкое существо.
Дальше все как в тумане. Проходят минуты - а может, дни? Недели? Год?
Несколько лет.
Полвека.
Золотой дракон яростен и беспощаден.
Золотая бестия не знает жалости.
Пещеры за лесом полнятся сокровищами: монетами, драгоценностями, слитками.
С каждым мгновением в животном обличии она все больше теряет связь с реальностью, теряет все то немногое человеческое, что в ней оставалось.
И убежище в горах люди всё чаще зовут логовом твари.
[1] Анвелл – Возлюбленный (кельтское имя)
Глава 3
Диме пять лет, и ему снится, что он смотрит на небо. Оно находится так высоко, что он впервые понимает: ему никогда не дотянуться до него рукой. Потому что смотрит он со дна какого-то оврага — или ямы, — и бока яростно печёт что-то горячее и липкое. Дима еще не знает, что это кровь, он всего лишь пару раз разбивал коленки.
Он не рассказывает про сны маме — знает, что будет волноваться. Ему пять, и кажется, что он может победить дракона в одиночку — что ему какие-то сны? Даже если после них в глазах собирается соль, а засыпать снова — страшно…
Диме десять. Ему снятся темные глаза с золотыми искрами, красные капли на светлой шерсти и раскаленные прикосновения пальцев к боку.
Ему пятнадцать. Сны приходят всё реже, он влюбляется, и сны будто обижаются на него, Диму. Перестают сниться вообще. Он и не ждёт их, наоборот, радуется избавлению от навязчивых образов, потому что психолог в школе сказал, что подобные сны — плохо.
В двадцать два, получив впервые ножевое ранение он понимает, что во сне лежал на дне волчьей ямы. Бок похоже печёт, чувствуется что-то липкое и горячее под пальцами. После снятся успокаивающие руки, которые гладят по голове, и сорванный шепот, напевающий колыбельную. Разобрать слов он не может, но просыпается с ощущением потери. Словно во сне видел кого-то бесконечно родного, а после забыл навсегда. После таких снов хочется завыть, заплакать или пойти и утопиться в раковине. Но Дима этого, конечно же, не делает. Ему двадцать два, и он твердо знает, что драконов не существует, но со снами он ещё готов бороться. Он пьет ромашковый чай, подолгу рисует, но стоит только отвлечься и на чистом листе появляется лес из снов. Хотя сами они приходят всё реже.
Ему двадцать пять. Сны не появлялись уже два года, а вот сегодня ночью вернулись. Он бежит по лесу, под лапы мягко стелется звериная тропа, над головой — яркая, желтая, круглая луна. И ему хочется то ли запеть, то ли завыть, но не горестно, а счастливо. На весь лес рассказывая о том, как это здорово — бежать, следуя за небесной матерью, загонять неосторожную добычу, а после прийти… Домой. Поскрестись в дверь, видя в окне лучину, зная — ждут. Его ждут. И он готов снова бежать в ночь, поймать луну, победить любого зверя — ведь это для него в окне горит свет. И это опьяняет сильнее погони, держит крепче цепи.
Дима просыпается с рассветом, с бьющимся сердцем. Ложиться заново смысла нет, скоро на работу. Поэтому он встает, ищет наощупь в сумраке очки, плетется нога за ногу на кухню и пьет сладкий — почти приторный — черный крепкий чай, сидит на подоконнике и пытается нарисовать то, что только что увидел.
Мысли разбегаются в стороны как кучка тараканов, собрать образ воедино не получается. Тогда он прикрывает глаза и невесомо, почти что ощупью, рисует что-то не задумываясь. На листе появляются очертания хижины, вырастают деревья-великаны. На пороге, в дверях дома, замер хрупкий силуэт, но как он не пытался, дальше пары штрихов дело не пошло. Незнакомка — а он уверен, что это девушка — пожелала остаться неузнанной.
— Ну, что же… Желание дамы — закон, — бормочет Дима, закрывая блокнот и убирая его в рюкзак.
Сегодня ему предстоит тяжелый день: поиск виновных во взрывах в центре города только начинается.
В участок Дима приходит рано, но, что удивительно, Гром уже на месте. С серьезной миной перебирает ворох документов, и явно радуется, видя на подходе напарника: