— О-па, Дим, давай, двигай сюда! Сегодня будем допрашивать магнатшу, владелицу заводов-газет-пароходов, фрау Августу ван дер Хольт собственной персоной.
— Она замужем?
— Нет, одинокая мадама, только младшая сестра есть, да и та где-то в Амстердаме.
— Тогда она мефрау… — Машинально поправляет Дубин, погрузившись в свои мысли. В груди скребется странное предчувствие: не чего-то плохого, а, скорее перемен. Допрашивать настолько важных шишек Дубину еще не приходилось.
«Допросим… Ну, это если прорвемся через сотню охранников», добавляет мысленно Дима, стоя в холле гостиницы, где остановилась мефрау Хольт.
Их осматривают с особым рвением, и Дубину кажется, что подозрения в данном случае обоюдны — они думают, что мефрау Хольт руководит взрывами, а сама «магнатша», как её прозвали в отделе с легкой подачи Игоря, совершенно точно верит, что у них в каждом кармане по гранате, а в рюкзаке у него так вообще бомба. Во всяком случае, его вещи проверяют дважды.
И когда их всё же запускают в святая святых — номер Августы ван дер Хольт, Дима готов зубами цепляться за любую улику.
Мадемуазель встречает их в белом халате, в который при желании могла бы завернуться дважды. На голове — тюрбан из полотенца, что делает её похожей на какую-то южную царицу, встречающую своих вассалов. Во всяком случае, смотрит она на них именно так, но, когда встречается глазами с Дубиным — замирает. На секунду, на мгновение, почти незаметно вздрагивает. В комнате пахнет озоном, слышится легкое потрескивание, будто в розетку включили старое радио. Гром переглядывается с Дубиным: обоим интересно, что за электрогенератор дал разряд только что. Но спрашивать они, конечно же, не будут. Так, посмотрят, понаблюдают. Вдруг выпадет из-под плотно задернутых штор? Или вон, из ванной раздастся треск и шипение молнии.
— Итак, уважаемые полисмены, какие у вас ко мне вопросы? — Голос у Хольт мягкий, мелодичный, с легким акцентом. Она явно давно учит русский, но при этом знает его не в совершенстве: в разговоре Дима замечает, что она может перепутать падеж или род. Но всё равно её навыки вызывают восхищение. Как и кажущаяся расслабленность — будто кошка в засаде. Вот она вальяжно развалилась в кресле, закинула ногу на ногу. Потянулась за водой. Но во всех движениях скользит хорошо скрываемое напряжение, будто пружина готова в любой момент разжаться.
Руки её покрыты застарелыми ожогами, и в голове роятся и множатся вопросы. Когда она успела получить настолько серьезные раны? Человек вообще в силах вынести подобное?
Все это он отмечает мимоходом, пока слушает ответы мефрау Хольт. Заходят они издалека, интересуются целью визита в Петербург — как будто сами не знают, ей-богу. Спрашивают и про дроны, вот тут уже мефрау заливается соловьем, объясняя им преимущества чуда техники, но упускает одну маленькую деталь: она рассказывает это тем, кто может потерять работу из-за её технологий.
Нет, Игоря, конечно, не уволят. Дима тоже надеется остаться — он только начал работать. А вот другие ребята, которых он хорошо знает, которым каждый день пожимает руки — как потом смотреть им в глаза, если кто-то попадет под сокращение? Кто вообще будет решать, кого из них «целесообразно» заменить на машины? Кто-то будет высчитывать процент «человечности» в органах правопорядка?
Дроны вообще доверия не вызывают. Слишком часто крутят по телеку фильмы про апокалипсис и восстания таких вот совершенных и безукоризненных роботов. А как доверить такому свою жизнь? Ведь служба и опасна, и трудна — как бы пафосно это ни прозвучало.
— Скажите, Вы уже слышали про взрывы в Петербурге?
Дубин задает этот вопрос невзначай, в разговоре, хотя все понимают — вот она, истинная цель их визита.
Гром внимательно смотрит на реакцию магнатши, но ничего крамольного не видит. Она сочувственно покивала, картинно ужаснулась, но, в общем и целом, становилось ясно: ей плевать на взрывы. Её ли рук это дело?
Да черт её знает. Дима с одинаковой уверенностью может заявить, что эта женщина по локоть в крови, или же — святая невинность. Хотя на святую она уж точно не похожа.
Матовая, смуглая кожа будто светится изнутри ровным сиянием, черные густые волосы обрезаны по плечи. Глаза — воистину очи дьявола, темны как сама ночь. Дубин старается не встречаться с ней взглядом, потому как ему чудится, что в её омутах легко утонуть. И если бы Дима верил в чертей, он поставил бы на то, что все они соберутся в этих темных провалах.