— Честно?
— Честно.
Колян выпустил ее из захвата, и все трое встали у перил балкона, глядя в ночь.
— Курить есть?
— Ща найдем. — Данилыч дал девушке сигарету и любезно поднес зажигалку.
— Кстати, я Колян, — закуривая вслед за ней, представился тот самый шутник из магазина, а затем указал на своих спутников: — это Данилыч, а это Вова.
— Люба.
— Ты из-за чего прыгать-то хотела, Люба? Парень что ли бросил? Хочешь, мы ему печень отобьем, чтоб кровью харкал?
— Из-за парня я бы даже не подумала выпиливаться. Дело не в этом. Просто все резко пошло по одному месту. Вот вообще все. И жить мне, по сути, не для чего. Я бы смирилась с судьбой, если бы моя бабушка была со мной, но ее со мной нет. И я даже не знаю, есть ли она вообще.
— Это как так? — заинтересовался Данилыч. — Бабушка — она либо есть, либо ее нет. По-другому не бывает.
— Она пропала и до сих пор не нашлась. Поэтому я без понятия, жива ли она.
— Конечно, жива!
— Ага, вам легко говорить.
— Если твоя бабушка потерялась, значит, она точно так же жива, как и мертва, — изрек Колян. — Фифти-фифти. Ты не можешь прыгать с пятнарика до тех пор, пока наверняка не узнаешь, что ее больше нет. Это математически неправильно. Пятьдесят процентов — это прям до фига. Так-то у бабули приличные шансы быть живой.
— Да, — кивнул Данилыч, — послушай Коляна, Люба. Он фигни не скажет. У него в школе погоняло было «Академик».
— Ты представь, — продолжал Колян, — вот бабуля нашлась, приходит домой, а тебя нет. Что она подумает? Внучка обо мне забыла, раз даже не дождалась — вот что. Нехорошо получится.
Как ни странно, слова укуренных парней придали Любе уверенности.
— Знаете что, проводите-ка меня домой, — сказала она. — Завтра мне рано вставать.
Теперь она точно знала, ради чего ей еще стоит побыть в живых, даже если бабушка никогда не найдется. Впервые за долгое время у Любы появилась надежда, а вместе с ней и столь необходимый заряд продолжать воевать с этим неправильным миром.
Глава 73.
В девять часов утра Люба уже подходила к гаражам короедов. Попытки поговорить с ними позже могли оказаться бессмысленными — обычно ближе к обеду парни уже ничего не соображали. У девушки не было времени ждать, пока они протрезвеют, поэтому она приехала к «открытию». Ей нужно было выяснить, не собирается ли кто-нибудь из короедов в Питер. Они часто мотались туда и все вместе, и по раздельности. Обычно целью их визитов были концерты таких же говнарей, как и они сами, где они выступали в роли зрителей. Но иногда, не чаще пары раз в году, другие, более успешные говнари приглашали короедов выступить у себя на разогреве. Люба рассчитывала, что ей повезет, и кто-нибудь из них подкинет ее до культурной столицы или хотя бы просто составит компанию в поездке на электричке.
Один из гаражей был открыт, и оттуда доносился плач. Внутри обнаружилась Анжелка. Она сидела на диване, пила квас и ревела.
— А где все? — спросила у нее Люба.
— Когда я пришла, здесь был только Леха, — всхлипывая, пояснила Анжелка. — Он ушел помогать кому-то с мотоциклом, скоро вернется.
— Понятно, тогда я подожду. А ты чего ревешь-то?
— Да меня Серый бросил... Мудак!
— Это как? Он же уже тебя бросал. Кажется, в апреле.
— Не, в апреле был другой Серый. Я уже про него и забыла.
— Ну и про этого, значит, скоро забудешь.
— Да он у меня денег занял, обещал вернуть. А вчера бросил меня и теперь говорит, что ничего не занимал. А я деньги у родаков сперла, чтоб ему дать. Хана мне, Любка. Мать меня вообще знать после этого не хочет.
— Знакомая история, — грустно хмыкнула Люба. — Моя меня — тоже. Даже домой не пускает.
— И что нам теперь делать? — Анжелка всхлипнула и снова разревелась.
— Поехали со мной в Питер.
— На какие шиши? У меня денег нет. Этот мудак все забрал, мне даже с родителями нечем рассчитаться.
— У меня есть немного. На хостел и шавуху хватит.
— Еще ж на проезд надо...
— Зачем? — удивилась Люба. — Бесплатно доедем. Все так делают. А, если подфартит, нас вообще короеды довезут.
— А они что, тоже едут?
— Я хэзэ. Вот, пришла, чтоб узнать. Так че, ты поедешь?
— Ну да. Мне тут все равно ловить нечего. Мамка пока не остынет, житья мне все равно не даст. А так, я свалю — она тут поволнуется, попереживает и потом с распростертыми объятьями меня встретит. Она у меня строгая, но отходчивая. А батя — подкаблучник, во всем ее слушает, так что тоже простит как миленький.