— Ладно, — сказала тетя Катя, стукнув ладонями по столу. — Помогу чем смогу, но сначала мне нужно все обмозговать, покубатурить. Прямо вот так, сходу, я тебе не скажу, куда Любка могла зашкерить свой дневник... Ты уверена, что он вообще был?
— Уверена, — ответила Люба, не вдаваясь в подробности.
— Хорошо, — кивнула тетка и задумчиво сдвинула брови к переносице.
Молчание затянулось, и девушка начала ерзать на месте, нетерпеливо поглядывая на родственницу. Было ясно как день — тетка ничего толком не знает.
— Любка, не елозь, а, — не выдержала та. — Весь головняк в том, что шестнадцать лет назад я делами семьи не интересовалась. Мой тогдашний хахаль открыл шиномонтажку на выезде из города, и мы ишачили как могли: прокалывали шины, демонтировали колеса, ночами делали кривой сход-развал, и так, всяко-разно по мелочи... А после того, как с сеструхой случилось горе, меня занесло в Петербург. Тут я и обосновалась. Ох, Любка-Любка... — Тетка покачала головой, и в ее глазах заблестели слезы, которые она тут же утерла рукавом. — Я знала, что сестра связалась с этими фуфлыжниками-сектантами, но она всегда была не от мира сего. Не нашла бы секту, так ввязялась бы во что-то другое. Вообще, девка она была хорошая, добрая. Даже талантливая. На пианино вон брынчала без конца и края. Но вот умом она была слабовата, прости господи. Твоя мать манипулировала ей как хотела, хотя сама еще пешком под шконку ходила... Но Тамарка — тоже не сказать, что шибко умная. Красивая — да, хитровыдуманная — да. Но не умная. Короче говоря, из нашей троицы твоя мать — красивая, я — умная, а Любка — добрая. Из-за своей доброты и скудного ума наша Любка и велась на всякое... Когда она попала к сектантам, я даже не удивилась.
— А ты знала, что моя мать тоже там ошивалась? Я до сих пор без понятия, какова была ее конечная цель, но в бредни этого Богдана она точно не верила. Такое ощущение, что она просто хотела отбить его у сестры. Но зачем — не понятно. Он ей чуть ли не в деды годился...
— С твоей матерью как раз все понятно, — заявила тетя Катя. — Тоже не семи пядей во лбу девка. Это же культ, понимаешь, секта... Туда все шли, чтобы им нассали в уши, а твоя мать пришла уже с полным баком. Там и до того уже было нассано под завязку, понимаешь? И если в той секте все поклонялись хрен пойми кому, то Тамарка с малых лет поклонялась штанам. Идея фикс — охомутать какого-нибудь фраера, а еще лучше — выйти за него замуж. Она видела в замужестве главный смысл жизни. Была готова по головам пойти, лишь бы получить свое. Она и сейчас такая, я уверена, уж не обессудь, племяшка. — Тетка взяла Любу за руку и слегка пожала, как бы извиняясь. — И дались Тамарке эти мужики? Я вот своего порешила и не жалею. Помню, в ментовку отзвонилась, сижу, курю на кухне, а в коридоре — кровищи море и ноги Генкины виднеются. Он подрыгался минут пять, похрипел кропалюху, а потом притих. Помер, гад. И, знаешь, племяшка, сразу такая благодать на душе! Сижу, думаю: как откинусь — одним балластом меньше, вернусь в пустую хату.
— О, я ж все спросить хотела: а за что ты его убила-то?
— За речью не следил черт, взял манеру настроение мне портить. В тот вечер явился с работы и как пошел орать: то не сделала, это не так, здесь не эдак, и вся я у него такая-растакая, дубина стоеросовая, и ноги у меня коротки, и толку от меня нет. А я сижу, плачу, а про себя думаю, мол на какой хрен все это терплю. Гляжу — сажало на столе, ножик кухонный в смысле. Капусту им шинковала на щи до Генкиного прихода. Беру я ножик, иду в коридор, вижу Генку, а дальше все как-то само завертелось. Помню только последний удар — всадила ему острие под почки по самую рукоять. Он уже мордой вниз лежал, корчился. Я ножик вытерла и пошла щи доваривать. А как доварила, села перекурить и заодно мусоров вызвала. До сих пор не жалею, что прибила эту вошь, веришь?
— Верю, — без сомнения выпалила Люба, представив, что проделывает то же самое с Мовшиным. — Еще как верю. Если прибила, значит, заслужил.
Тетка улыбнулась.
— Вижу, девка ты умная, толковая. Вылитая я в молодости. Но в тебе, как и во мне, есть резкость. Ее убирай. Не то чтобы насовсем, но немного все же попусти. Иначе тебя как миленькую примут, а на зоне год за три идет, тебе сюда не надо. Я не жалею, что с Генкой так вышло, схлопотал он за дело. Жалею только о том, что все вышло сгоряча. Вот если бы я подошла к делу с умом, сейчас бы здесь не сидела. Ты, племяшка, отучись, освой профессию. А потом жизнь устраивай. И за мужиков, как Тамарка, не цепляйся, голову не теряй. Пускай они за тебя цепляются, поняла?