Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,
Головой склоняясь до самого тына,
Головой склоняясь до самого тына.
А через дорогу, за рекой широкой,
Также одиноко дуб стоит высокий.
Как бы мне, рябине, к дубу перебраться,
Я тогда б не стала гнуться и качаться,
Тонкими ветвями я б к нему прижалась
И с его листвою день и ночь шепталась.
И с его листвою день и ночь шепталась.
Но нельзя рябине к дубу перебраться,
Знать, ей сиротине век одной качаться.
Знать, ей сиротине век одной качаться.
Обычно Богдан тихонько подпевал мне, но в этот раз он сидел молча, а потом вдруг разрыдался. Закрыл лицо ладонями и весь как-то сжался, согнулся, будто уменьшился в размерах. Увидев, как беззащитно он вздрагивает плечами, я бросилась к нему и присела у его коленей. «Расскажи мне, что тебя тревожит, раздели со мной печали», — взмолилась я.
Богдан посмотрел на меня, и в его глазах отразилось столько боли, что мне стало страшно. За нас, за нашу дочь, за наше будущее.
Я спросила, не разлюбил ли он меня, не нашел ли другую. Он ответил, что любит меня больше жизни, но больше ничего не объяснил. А я не стала настаивать. Самые главные слова я уже услышала. Богдан все еще любит меня, а все остальное неважно.
Теткины воспоминания шокировали Любу. Ей было плевать на тревоги и рыдания Богдана, а вот рыжина, которая якобы проявлялась в его волосах, заставила девушку всерьез призадуматься. Судя по записям, тетка регулярно красила басмой его бороду и патлы. Вероятно, сектант стеснялся настоящего цвета своей растительности. Но и на это Любе было плевать. Ее обеспокоило лишь то, что мать скорее всего не раз кувыркалась с Богданчиком, пока все спят, а значит, вполне могла от него забеременеть.
Яна продолжала приезжать в деревню. Она могла часами стоять у ворот на морозе — все ждала, когда я выйду. В конце концов я не выдержала и вышла к ней. Она снова принялась за старое. Поливала грязью Богдана, просила меня пойти с ней, а когда увидела, что я ей не верю, стала умолять меня не спускать глаз с Тамары. По ее словам, сестра собирается разрушить мою жизнь ни перед чем не остановится, пока не добьется своего. Я была по горло сыта россказнями Яны. Просто захлопнула ворота перед ее лицом и навсегда вычеркнула из своего сердца.
Дальше в дневнике почему-то было четыре пустых листа. А потом тетка огромными буквами написала:
Я НЕ ХОЧУ И МОГУ В ЭТО ПОВЕРИТЬ. ЭТО НЕВОЗМОЖНО. НЕТ. ТОЛЬКО НЕ СО МНОЙ. Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ОТКРЫВАТЬ ПО УТРАМ ГЛАЗА. НЕ ХОЧУ ДУМАТЬ, ЧТО ВСЕ ЭТО ПРАВДА. НАДЕЮСЬ, Я ПРОСТО СОШЛА С УМА, И СКОРО ВСЕ СТАНЕТ КАК ПРЕЖДЕ.
Затем шла еще пара пустых страниц, и потом наконец записи возобновились.
Богдан сказал мне, что между нами все кончено, и мне нужно вернуться домой к матери. Я спросила его, а как же наш ребенок, как же мы. На это Богдан пообещал помогать деньгами. Про нас он ничего не сказал. Только про деньги на содержание ребенка. Перед моими глазами была сплошная тьма, на затылок и плечи будто положили свинцовые гири. Я не помнила себя от горя.
В ушах эхом разносились слова Богдана. Ребенок не будет ни в чем нуждаться. Нет, я его никогда не признаю. Нет, ты не сделала ничего плохого, но мы с тобой не сможем быть вместе. Так будет лучше для всех. Поверь, однажды ты все поймешь. Прости и прощай.
Богдан сам закрыл за мной ворота. Я прислонилась к ним спиной и просто стояла, пока кто-то из общины не усадил меня в машину и не отвез домой.
Далее текст обрывался — из дневника было вырвано аж восемь страниц. Вероятно, тетка просто порвала их и выбросила. Под конец она оставила одну-единственную запись:
Я слышала, как он плачет от горя. Там, стоя за воротами у своего особняка. Он плакал и не уходил до тех пор, пока не услышал звуки мотора.
Он плакал вместе со мной.
Глава 85.
У Любы было очень много вопросов к матери, несмотря на то, что на последних страницах дневника та никак не фигурировала. Покойная тетка хоть и была сама доброта, но котелок у нее и в лучшие деньки варил неважно, а когда забеременела — вовсе перестал фурычить. Она зациклилась на своем Богдане и его слезах и в упор не видела, что творилось вокруг.
А по мнению Любы, творилось вот что: Тамара, ее мать, изначально планировала отбить сектанта у старшей сестры и залететь от него, дабы до конца своих дней жить припеваючи на деньги идиотов из общины.