«Говорит Тамара Войнило, мастер поддержки восьмидесятого уровня». Люба чуть не поперхнулась от смешка, рвавшегося наружу.
— Да, мам, ты правда. Мы же семья. Помогу, чем смогу.
— Да ты ж моя хорошая! Не доча растет, а подарок для мамы! Люба, ты не думай. И картошечка, и цыпленок — все в силе. Дай только выписаться да оклематься после больницы. Тут у нас не курорт, сама знаешь... С крыши вон капает и плесень по потолку ползет.
— Знаю, мам. После нашей больницы еще попробуй выживи...
— Это точно, доча, это точно!
После разговора с матерью Любе хотелось одного — хорошенько помыться.
— Ба, — обратилась она к бабушкиной фотографии, где та была еще совсем молодая, — я это делаю только ради тебя. Ты — единственная причина, по которой я не послала ее и жирного обмудка далеко и надолго. Надеюсь, ты это почувствуешь и вернешься, чтобы наконец узнать правду, отпустить прошлое и жить дальше. Я тебя очень жду, ба. Очень.
К вечеру Люба собрала вещи, оставила записку для бабушки на случай, если та вернется, и направилась к своему старому дому. Перед тем, как лечь в больницу, мать не оставила совершенно никакой еды. В холодильнике стоял прокисший кефир, лежала пара яиц, а также обнаружились остатки колбасы, щавелевый суп, который уже успел прокиснуть, и всякие соусы.
Взяв остатки денег, девушка отправилась в магазин за продуктами. А после — еще часа три готовила. Наконец, удовлетворившись положением дел, она вышла из дома, чтобы немного погулять с Жанкой, с которой они давно не виделись.
— Слышала новость: Петрушина кто-то отмудохал? Говорят, он якобы кого-то домогался, а у той девчонки парень какой-то нерусский и, короче, он его подловил, сломал челюсть и выбил половину зубов.
— Погоди, Гусько, не тарахти, давай по порядку. Кого домогался Петрушин, и когда ему выбили зубы?
— Так вчера и выбили. А кого домогался, никто не знает. Вроде как девчонка приезжая, вообще не из наших. Во Эдик дает, да? Вроде такой задрот, а после дачи поверил в себя и начал исполнять.
— Стой, вчера выбили?
— Ну говорят, что да.
— Кто говорит?
— Да все! — Жанка обвела рукой полукруг. — Только не вздумай за него впрягаться, Любка. Он сам виноват. Не фиг чужих девчонок лапать, особенно, если у них парни — кавказцы.
Люба достала телефон и написала Пашке: «Тут Гусько говорит, что мудофила Петрушина избили кавказцы, твоих рук дело?»
Пашка: Нет, я же в СПб.
Люба: Ну это ж у тебя были кореша осетины.
Пашка: Да, но, согласись, весьма спорным будет утверждать, что из всех славян осетины общаются только со мной.
Люба: Тебя ж придурка посадят.
Пашка: Интересно, за что? Когда его избили, я уже был в культурной столице. Есть свидетели. Так что пускай сажают виновных. Если, конечно, найдут.
Люба: Ты сумашедший!
Пашка: СумаСшедший. Так правильнее.
Люба написала в ответ: «Я тебя люблю», но испугалась и сразу же удалила сообщение.
Пашка: Я все видел.
Люба: Это я не тебе.
Пашка: Я тебя тоже, дурочка.
— Ох, и везет тебе, Любка... — протянула Жанка, которой таки удалось усмотреть конец переписки. — Самого офигенного парня себе урвала. И, главное, ты ведь даже ничего для этого не делала!
— Ну так, можь, потому и урвала.
— Тогда я тоже буду игнорить всех альфачей шараги. Может, и мне повезет?
— Да, — кивнула Люба, — только наоборот. Это не тебе повезет, а кому-то из них.
Глава 89.
Каждый день Люба готовила еду и носила в больницу. За то время, что они с матерью не виделись, та располнела еще сильнее. Ее некогда прекрасные, точеные черты лица окончательно расплылись, и от былой красоты не осталось ни следа.
У Любы были смешанные чувства по этому поводу. С одной стороны, ей было жаль мать, а с другой — та сама испортила себе жизнь.
Каждый раз, приходя в больницу, Люба собиралась дождаться удобного момента, чтобы завести разговор о теткиной гибели, но в палате, как назло, постоянно торчали пациенты и их многочисленные родственники. А при свидетелях мать ни за что бы не стала обсуждать семейные дела. Выхода не было — пришлось терпеливо ждать выписки.
За три дня до предполагаемого возвращения Альберта, Люба затеяла генеральную уборку. Закончив, она отправила матери фотографии. В ответ та сразу же перезвонила и разразилась приторно-медовой тирадой: