— Отпустите меня! — заорала девушка и попыталась вырваться.
— Тише, девочка, — ласково сказала соседка, и в ее глазах заблестели слезы, — я все слышала. Как этот подонок... — Голос ее задрожал. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? Тем более в таком виде... Нельзя допустить, чтобы тебя кто-то увидел. Ты же знаешь наших ментов — сразу всю вину свалят на тебя, чтоб лишний раз не возиться... Но я этого не допущу. Заходи давай. Останешься у меня.
Люба так опешила, что сама не заметила, как оказалась в квартире у Инги. Для алкоголички со стажем, пускай и бывшей, ее жилище было на удивление чистым и уютным. Не в пример лучше, чем в квартире у самой Любы.
— Почему вы мне помогаете?
— Проходи, не стой на пороге. Дуй на кухню, сейчас заварю нам кофе. И не называй меня на вы. Для тебя я просто Инга.
— Так почему?? Вы... ты же меня ненавидела...
Они зашли в небольшую, но очень уютную кухоньку. Люба присела на стул, а Инга достала турку и поставила ее на огонь.
— Я ненавидела не тебя, а весь мир и всех, кто его населяет. И себя в том числе, — пояснила женщина. — До сих пор ненавижу. Ты тут не при чем. С тех пор, как я потеряла дочь, я ни одной ночи не спала нормально. Теперь мой сон всегда рваный и не длится дольше двух часов подряд. Я сама в этом виновата. Моей девочки больше нет на свете именно по моей вине. Когда ее отец нас бросил и уехал в Москву, я начала пить. Мне было плевать, где моя дочь, с кем, чем занята, ела ли она, тепло ли одета... Весь мой мир сузился до размеров бутылки. Когда дочери не стало, я перестала пить. Больше не выпила ни капли, но лучше от этого не стало. Я пустая внутри. Абсолютно пустая.
— Сочувствую по поводу дочери. Правда сочувствую. Моя бабушка пропала без вести, о ней с весны ничего не слышно. Ужасное чувство. Не сравнить с потерей дочери, но все равно ужасное.
— Любая потеря ужасна по-своему. Ни одну из них невозможно измерить. Это всегда сравнимо с полетом в бездонную пропасть, и каждый из нас летит вниз с одинаковой скоростью.
— Да, все так и есть, — кивнула Люба. — Но я все равно не понимаю, почему ты мне помогаешь. Спасибо, конечно, но мне как-то неспокойно. Не привыкла, чтобы кто-то решал мои проблемы.
Инга поставила на стол две кружки с кофе и присела напротив гостьи.
— Я всегда думала о тебе и твоей семье плохо, признаю, — сказала она. — И на то у меня были причины. Но я не учитывала твой возраст. А ведь, по сути, ты еще совсем ребенок, и тебе нужна материнская защита, раз отца уже нет на свете... Когда я услышала твои крики, мне сразу стало ясно, что ты жертва обстоятельств, заложница этой семьи, и спасения тебе ждать не от кого. Ты напомнила мне мою доченьку, которая в трудный период своей жизни тоже осталась совсем одна. — В глазах Инги снова выступили слезы. — И я не допущу, чтобы ты осталась без поддержки. Теперь я с тобой и я на твоей стороне. А теперь скажи мне, давно ли этот Альберт принуждает тебя? Сегодня тебе удалось вырваться, но каким по счету был этот эпизод? Всегда ли у тебя получалось сбежать... Господи, бедная девочка...
— Он меня не насиловал, если вы об этом, — поспешила успокоить дрожащую соседку Люба. — Но сегодня явно собирался это исправить. Если так можно выразиться, то мне повезло — он был бухой. С ним трезвым я бы, конечно, не справилась.
— Что ты имеешь в виду под словом «справилась»? — насторожилась Инга. — Как тебе удалось отбиться?
Люба замялась. Ей не хотелось говорить соседке, что Альберт, возможно, уже мертв. А что, если она позвонит в полицию? Не зная, как быть, девушка неуверенно заерзала на стуле, но тут Инга заговорила сама:
— Знаешь, я ведь с самого начала слышала твои крики, но не решалась что-то предпринять. Когда я поняла, что дальше медлить уже нельзя, то собралась бежать к вам, но тут вдруг все стихло... И это показалось мне достойным поводом ничего не предпринимать. Люба, я бы себя прокляла, если бы с тобой что-то случилось из-за моих сомнений и медлительности! Прости меня.
Инга тихонько заплакала, прерываясь на тихий, едва уловимый кашель. Раньше девушке казалось, что соседке не больше сорока пяти. Она никогда особо не всматривалась в ее лицо, замечала лишь худобу и внешний вид в целом. Но сейчас, по мелкой паутинке морщинок на лице и шее, было очевидно, что Инге никак не меньше пятидесяти пяти.
— Кажется, я его убила, — сказала Люба. — Пырнула ножом. Там все было в кровище.
Соседка ахнула, закрыв ладонью рот.
«Ну вот, теперь она позвонит мусорам...» — подумала девушка, но тут Инга ее удивила. Лицо женщины заострилось, на нем появилась некая воинственность сродни той, что демонстрировал агитационный плакат «Родина-мать зовет!».