Роза Павловна вырвала из рук мужа газету, швырнула на пол и принялась топтать ногами. Вскоре туда же полетели его очки.
— Какая я тебе Розочка?! Ты отдал моих пуделей, образина! Отдал! Чуть не подвел меня под черту! Да я ночами не спала, тахикардию себе заработала, гастрит, цистит, мигрень! А ты все это время сидел и потирал руки! Ах, какая же редкостная скотина, какая тварь! — распалялась старуха.
— Да нам же без них лучше, Роза! Посмотри, как стало тихо и спокойно! Никто не грызет мебель, не пачкает лапами диван, не скулит, не мешает спать... Я отдал их в хорошие руки, в частный дом, они там счастливы!
— Не отдал, а продал, — вмешалась Люба. — Запросил по пять косарей за каждого.
— Ты их еще и продал?? Ах ты черт безрогий! Лучше б ты свои снасти продал и мотыля, плешивый подлец, гнус, подонок! Сенечку и Лизоньку продать по цене зимних сапог... Ах ты ж гнида тамбовская!
— Роза, опомнись! Да если б я попросил сумму больше, никто бы их не взял! Кому они сдались?? А так, я хотя бы четвертую часть затрат на них компенсировал. И это не считая прокорма, ветеринара и прочих расходов на их содержание...
— Да как ты мог, как посмел так со мной поступить?? Змей, уроборос проклятый! Сам себя укусил за хвост и попался!
— Ладно, я, наверное, пойду, — сказала Люба. — Вот, возьмите номера новых хозяек Сенечки и Лизоньки. Они ждут вашего звонка.
Взяв листок с номерами, Роза Павловна прослезилась и полезла обниматься.
— Люба, золотко, спасительница наша...
Она хотела еще что-то сказать, но девушка ловко увернулась от объятий и выскользнула за дверь.
— Надеюсь, Сенечка и Лизонька скоро вернутся домой, — крикнула она на прощание и помчалась вниз по лестнице, не оставляя соседке шансов продолжить разговор.
Утром девушку разбудил телефонный звонок. Это была Инга.
— Можешь возвращаться домой, — сказала она. — Я выперла этого урода из квартиры. Его уже несколько дней как нет. Тебе не говорила, чтоб убедиться, что он не вернется.
— Подожди, в смысле съехал? Как ты его выперла, и где мать? Она не берет трубку. Я думала, это из-за того, что Альберт перетянул ее на свою сторону. Что-то, а в уши ссать он умеет. Так что произошло?
— Приходи лучше ко мне. Попьем кофе, я лимонный кекс вон испекла. По телефону мы ничего не обсудим толком. Но переживать не о чем: этот урод свалил навсегда. Это я тебе гарантирую.
Через полчаса Люба уже была у Инги. Домой, к матери, она решила зайти после. Разговор наверняка предстоит тяжелый, поэтому сначала неплохо бы узнать, что скажет соседка, и морально подготовиться ко встрече с матерью.
Тем утром, когда выяснилось, что Альберт жив, а Люба ушла к бабушке, Инга поднялась на этаж выше и позвонила в дверь.
— Что надо? — поинтересовался хряк, глядя в глазок.
— Да вот, хотела рассказать тебе, что слышала, как ты домогаешься до своей падчерицы.
Альберт тут же распахнул дверь, опасливо оглядел лестничную клетку и произнес:
— Заходи, внутри поговорим.
Инга зашла в прихожую и увидела марлевую повязку у него на боку. Явно самодельную. При этом он выглядел довольно бодро, не считая сильного похмельного синдрома.
— Не знаю, что ты там могла услышать из своей берлоги, — заговорил хряк, — но я ни до кого не домогался. Любка напала на меня с ножом, вот и весь сказ.
В доказательство Альберт выпятил вперед пузо, указывая на рану на боку.
— Из моей, как ты выразился, берлоги, превосходно слышно все, что происходит у вас в квартире. Особенно, если время уже позднее, и за окном никто не шумит. И особенно, если встать на стремянку.
— Ну тогда тебе бы в поликлинику сходить, голову проверить. Нормальные люди со стремянки за соседями не подслушивают.
— Ты за меня не волнуйся, — усмехнулась Инга, — обязательно проверю. Тебе бы лучше озаботиться своим собственным положением. А оно весьма и весьма плачевное.
Альберт привалил тушу к стене и покачал головой.
— Томка все равно тебе не поверит. Всем же ясно, что поклеп делаешь. Оно и понятно: баба ты одинокая, никто тебя не ублажает, вот и вынюхиваешь, что не так у соседей. Зависть. Зависть и злость — вот как это называется.
— А кто сказал, что меня волнует твоя Томка? — подняла брови Инга. — Я сразу пойду в полицию. Чтоб наверняка.
— С чем же? Со своими бреднями про стремянку? Думаешь, у них там без тебя сумасшедших мало?
— Ты похож на крысу, жирную раненую крысу с обгрызенным хвостом, которая цепляется за борт корабля, когда самое время — бежать. У меня есть диктофонная запись, на которой прекрасно слышно, как ты домогаешься до несовершеннолетнего ребенка. Точнее сказать, только трое знают, что это были домогательства: Люба, ты и я. На записи все это вполне тянет на растление. Там все так, как будто у тебя, падаль ты гнилая, все получилось. — Инга сплюнула прямо на пол. — И я буду придерживаться этой линии. Скажу, что ты растлевал девочку не впервые, но запись мне удалось сделать только сейчас. Люба все подтвердит. В красках опишет, как все это время жила в аду. Как была вынуждена бежать в квартиру бабушки, где полная антисанитария, тараканы и плесень.