Внешне Инга выглядела невозмутимой и полной решимости, но внутри нее все клокотало от волнения и даже страха. Никакой диктофонной записи у нее не было и в помине, она даже не знала, поддерживает ли ее телефон такую функцию.
— Поклеп не делай! — заголосил Альберт. — К бабке она ушла, потому что ее Томка выгнала, я тут не при чем! И не растлевал я никого, еще раз повторяю!
— Да-да. Только ведь, как я уже объяснила, мы с Любой будем придерживаться обратной линии. Что растлевал — раз, и что к бабушке она именно сбежала — два. Как думаешь, кому больше поверят: ребенку и пожилой соседке или старому борову?
Альберт отлепил тушу от стены и медленно двинулся в сторону Инги. Та лишь хмыкнула в ответ.
— Я тебя сейчас выпотрошу, как гузку, — пригрозил хряк. — Ходить не сможешь.
— Давай. Только подкрепишь доказательную базу, упростишь ментам расследование. Заявление-то мое уже у Любы на руках, осталось только отнести. А мне помирать не страшно, я свое отжила уже.
Альберт саданул кулаком в шкаф, от чего и без того шаткая дверца съехала с петель, но соседку все же трогать не рискнул.
— Да кто ж вас, двух дур, примет с писулькой и записью с телефона? Я так на кого угодно заявить могу, поклеп хоть на самого президента сделать.
— У девочки синяки на руках и на теле. Любая экспертиза покажет насильственные действия. Начнется разбирательство. А город-то у нас маленький... На улицу после таких обвинений если и выйдешь, то домой уже не вернешься. Да и полиция дремать не станет, мигом упрячет в СИЗО. Если, конечно, жив останешься после первого допроса.
— А мне ты это зачем пришла говорить? Хочешь чего-то? Денег тебе не надо, по глазам вижу. Так чего тогда?
— Хочу, чтобы ты собрал свое барахло, свалил из города, и больше я твою рожу здесь не видела.
— А где гарантии, что в ментовку не заявишь?
— Я бы ответила тебе в рифму, да образование не позволяет. Могу дать только одну гарантию: если вечером еще будешь тут, мы с Любой идем в участок. Усек?
— Шла бы ты отсюда, покуда шею не свихнул тебе. А то уже и руки чешутся...
Инга ушла, так до конца и не уверенная, что Альберт последует совету и уедет. Но вскоре услышала шум — потолок заходил ходуном. Судя по звукам, боров носился по квартире, в спешке собирая вещи. Через пару часов он хлопнул входной дверью, и соседка, посмотрев в глазок, увидела, как он, навьюченный сумками, спускается вниз.
На следующий день вернулись Тамара с Филиппом, и Инга всю ночь слушала приглушенные рыдания, доносящиеся сверху. Но на этот раз она не стала бить в батареи, потому что, несмотря на посторонние звуки, впервые за много лет смогла уснуть крепким и безмятежным сном.
Глава 95.
В квартире стояла непривычная и даже пугающая тишина. Не работали телевизоры, не гудел холодильник, не было слышно детей, которые играли во дворе (видно, мать закрыла все окна), лишь время от времени доносилось тиканье неисправных часов.
Тик-тик-так, тик-тик-так.
Люба заглянула в их с Филиппом комнату. Как это частенько происходило после больницы, брат, напичканный таблетками, крепко спал. Он будет вялым и сонным еще около двух недель, пока не закончит весь курс приема препаратов. Девушка прикрыла за собой дверь и медленно двинулась дальше по коридору. Пол отзывался оглушительным скрипом, который врезался в тишину, как сотни игл в подушечку для шитья.
Остановившись возле двери в комнату матери, Люба почувствовала смутно знакомый сладковатый запах, который уже успел ей забыться. Алкоголь. Либо вино, либо коньяк. Она открыла дверь и увидела мать, свернувшуюся калачиком на диване. На полу стояла початая бутылка дешевого коньяка. Сначала девушке показалось, что мать спит. Но когда она зашла в комнату и встала перед диваном, то увидела, что у женщины открыты глаза. Глядя сквозь дочь, Тамара взяла бутылку и отпила прямо из горлышка.
— Явилась, Иуда?.. — вопросительная интонация едва улавливалась.