Мать была довольно сильно пьяна. В последний раз Люба видела ее такой восемь лет назад, когда разбился отец. «Вдова. Я теперь вдова! — рыдала мать, катаясь по паласу. — Весь город знает... теперь каждая собака будет называть меня вдовой! Тамара, Вовкина вдова — только так! А кому захочется жениться на вдове?? Ни один мужик теперь не взглянет... Вдова, вдова, вдова, вдова!!»
Тогда еще маленькая Люба жутко испугалась, видя мать такой. И вот теперь ситуация повторялась, только на этот раз было еще страшнее, чем в детстве.
— Иуда? — девушка уселась на палас в центре комнаты. — Мам, а ты знаешь, что произошло? Он пытался меня изнасиловать. Наверное, специально вернулся пораньше, когда узнал, что я дома. Он зашел ко мне в комнату в одних трусах и начал меня лапать...
— Замолкни, — поморщилась Тамара. — Не хочу все это слушать. Это твое хвастовство...
— Что-что? По-твоему, я пришла похвастаться??
Мать неожиданно пустилась в слезы. Она не рыдала, а просто вяло плакала, как делают многие пьяные.
— Он все забрал... все увез...
— Что увез?
— Украшения мои из шкатулки, деньги... Кольцо забрал, которое дарил, когда делал предложение. Деньги вытащил даже те, что я откладывала на шубу. Всю кубышку выгреб, наволочки распотрошил, но таки нашел... Там и пенсия ваша с Филиппом была... Хорошо, хоть из техники ничего не взял...
— Ну и пускай подавится! Все равно он скоро сдохнет с таким-то весом и кучей хронических заболеваний.
— Я осталась одна, — начала подвывать Тамара, — совсем одна...
— Мам, да что с тобой, блин, не так?? — воскликнула Люба. — Он тебя обокрал, домогался до твоей дочери, а ты волнуешься о том, что он свалил?!
— А я вижу, ты рада. Что, наверное, приятно внимание взрослого опытного мужчины?
— Ты это серьезно спрашиваешь?? — изумилась Люба.
— Это риторический вопрос. Ответ я и так знаю. По твоему поведению вижу. Может, ты этого не хотела, но тебе приятно от мысли, что ты меня уела. — Мать отпила еще немного коньяка. — А теперь убирайся отсюда, не желаю тебя видеть. Ты одним своим рождением разрушила мою жизнь, но стоило мне только выбраться из всего этого и почувствовать себя счастливой, как ты снова решила все испортить.
Люба понимала, что мать безнадежно пьяна и не совсем отдает себе отчет в том, что говорит. Это был идеальный момент вытащить наружу все ее потаенные мысли и воспоминания. Да, скорее всего, после этих откровений Любе станет очень больно, но другой возможности узнать всю правду может и не представиться.
— Я не просила меня рожать, — сказала Люба, — и жизнь тебе не портила. Ты испортила ее сама, когда изменила отцу и забеременела Филиппом. Но про брата ты почему-то никогда не говоришь плохо, а меня ненавидишь. Иногда мне кажется, что нужно было родиться умственно-отсталой, чтобы ты меня любила...
Мать замолчала и перевернулась на другой бок, лицом к дивану. Неужели это весь разговор, и Любе снова придется уйти с ни с чем? Но тут Тамара легла на спину и, уставившись в потолок, проговорила:
— Все, что от тебя требовалось — не лезть в мою личную жизнь и не пытаться соперничать за внимание Альберта.
— Соперничать?? Ты в своем уме?? Он жирный, вонючий, псориазный боров! Да кому он вообще нужен, кроме тебя?? По-хорошему, он и тебе не должен быть нужен! За тобой бегали толпы парней, а ты почему-то решила, что достойна максимум Альберта...
Но мать, казалось, пропускала Любины слова мимо ушей.
— В отличие от тебя, Филипп никогда мне не мешал. Светлый, добрый мальчик, который любит маму и желает ей счастья. Но ты, — Тамара повернула голову и с ненавистью взглянула на дочь, — ты — другое. Я всегда знала, что рано или поздно это произойдет... Что придет момент, когда ты уже не сможешь не крутить хвостом перед мужиками. Решишь меня уесть, показать свое превосходство... Что ж, — она развела руками, — ты своего добилась. Альберт бросил меня накануне свадьбы, и теперь я осталась одна. Радуйся, дрянь.
— Ты совсем больная, мам, — Люба покачала головой. Она уже даже не злилась, внутри была сплошная пустота. — Я тебе поражаюсь. Можно подумать, жизнь без вонючих штанов в доме не имеет смысла. Ради жирного извращенца ты готова отказаться от родной дочери. Ради старого крашеного сектанта — родную сестру довела до самоубийства... Сколько тебе тогда было? Пятнадцать? И что, стоил Богданчик жизни сестры? Только честно.
— Это тебе бабка наплела? — вяло отозвалась мать и снова потянулась к коньяку, но Люба вскочила с места и отставила бутылку в сторону. Еще не хватало, чтобы родительница совсем окосела и уснула, так ничего и не сказав. — Я не заставляла Любку прыгать вниз. Кто же знал, что она дурная такая...