— Что, грустно тебе стало, Любка? — отсмеявшись, поинтересовалась мать. — Хотела бы знать, кто твой папаша, да не можешь?
Девушка пожала плечами:
— Мне насрать. Я спросила из чистого любопытства. Твой ответ ничего бы не изменил. У меня один отец. Тот, который любил меня и воспитывал. Другого не надо.
— Ишь какая. Держишься, не сдаешься. Но я-то вижу, что ты на грани. Это тебе в отместку за Альберта. Впредь будешь знать, как со мной соревноваться. — Тамара поднялась и, пошатываясь, направилась к бутылке с коньяком. — Все, если узнала, что хотела, вали отсюда. Я буду спать. — Женщина легла и отвернулась к стене. Люба уже собиралась уходить, как услышала: — Надо было мне сбагрить тебя с теннистами в Москву. Кажись, сейчас бы уже всю семью обеспечивала и заодно у меня под ногами не путалась...
— Меня же не звали в Москву... — Девушка потрясла мать за плечо. В голове возникли нехорошие подозрения, застучало в висках. — Эй, говори!
— Звали, еще как звали. Ты была лучшей. Но не обольщайся особо — лучшей по меркам нашей глухомани. В Москве своих талантов хватало.
— Но почему ты соврала, что тренер меня не выбрал?? Я же так любила теннис, горела им... и ты так легко разрушила мое будущее??
— А я любила Альберта. Но ты же разрушила мое счастье.
— Когда тренер уехал, мне было всего двенадцать лет! — Люба почти сорвалась на крик. — За что можно настолько ненавидеть свою двенадцатилетнюю дочь?
— Правда не понимаешь? Значит, дура набитая, вот кто. Ты родилась девочкой, будущей женщиной, соперницей. Женщина женщине — не друг.
— Ты совсем ненормальная, если видишь во мне соперницу. Я любила тебя. До сегодняшнего дня пыталась оправдать все твои поступки. А ты настолько помешалась на своей идее-фикс ни в коем случае не остаться без мужика, что уже забыла, кто тебе дороже и ближе. Но теперь — все, с меня хватит. Я ухожу, мам. На этот раз навсегда. Я уверена, что ты без проблем найдешь себе нового мужика. Будешь его обстирывать, обхаживать и чувствовать себя спокойно, ведь теперь у тебя все как у людей. Только надеюсь, в конечном итоге, достижение этой великой цели не станет для тебя проклятьем.
Глава 96.
Несмотря на твердость в принятии решения больше никогда не общаться с матерью, Любе все равно было ужасно плохо первые дни после того разговора. Она без конца плакала, практически не вставала с кровати и ничего не ела.
Вечером третьего дня Люба лежала в позе эмбриона на кровати бабушки и обнимала себя за плечи. Она больше не плакала, но внутри у нее с каждым часом будто разверзалась пустота. Даже Пашкины звонки и эсэмэски не приносили облегчения.
«Милая, да к черту всех, кто тебя не ценит! — говорил он. — Ты чудесная, замечательная и ты такая одна. Я тебя очень люблю. Обещаю, я сделаю все, чтобы со мной ты чувствовала себя самой лучшей, любимой и нужной. Слышишь меня?»
Люба все прекрасно слышала, но слова пролетали мимо ушей. В тот конкретный момент ей не нужна была Пашкина любовь. Он никогда не заменит ей родную мать. А мать, в свою очередь, не сможет повернуть время вспять и компенсировать ей все, что недодала. А, если бы и могла, все равно бы ничего не сделала. Люба поняла, что настал тот самый момент, когда нужно окончательно принять тот факт, что мать не любила ее раньше, не любит сейчас и никогда не полюбит в дальнейшем. Никогда. И это нужно принять, провести через себя, а затем развеять по ветру. Других вариантов попросту нет.
Думая об этом, Люба снова заплакала. Она комкала в руках старенькую салфетку, вышитую бабушкой специально под вазу для цветов, и мечтала сделаться бесчувственной. Чтобы ей стало плевать на всех: и на мать, и даже на бабушку. Лишь бы не чувствовать этой боли. А потом она уснула и проснулась от того, что в ее беспокойном сне кто-то проникал к ней в квартиру. Сначала этот кто-то копошился в замке, а затем входная дверь отворилась и впустила в жилище сквозняк. Поежившись во сне, Люба поняла, что зябко ей стало наяву. В комнате царил полумрак, за окном смеркалось.
— Эй? — позвала она, вглядываясь во тьму прихожей и чувствуя себя законченной дурой. — Там опять никого, да? Ну, я даже не удивлена.
— Любочка! — позвал голос.
Девушка вскочила с кровати и выбежала в коридор. Нащупала выключатель и увидела на пороге плачущую бабушку. Однако, если не считать слез, женщина выглядела посвежевшей, помолодевшей, сытой и вполне здоровой. А еще на ней был нарядный сарафан с подсолнухами и соломенная шляпка с цветком акации.
— Это правда ты? — Люба была уверена, что у нее просто помутился рассудок.
— Конечно, я, Любочек. Ты прости, что заставила тебя волноваться. — Слезы катились градом по бабушкиным щекам, но при этом она улыбалась. — Я бы никогда так с тобой не поступила, это все Роза. Она меня похитила и все это время держала в плену. Но...