Люба вскочила со стула и заорала, указывая в сторону входной двери:
— Я прямо сейчас пойду и сверну этой долбанутой Розе шею!
— Погоди, Любочек, ты же еще не дослушала. Рано пока делать выводы. Присядь, налей нам еще чаю и дай мне закончить, а потом сама скажешь, стоит сворачивать Розе шею или нет.
Глава 97.
Любе ничего не оставалось, как налить еще чаю и сесть напротив бабушки, чтобы та могла закончить свою историю.
— Роза передавала мне поесть, а я швыряла все обратно через бульдожью дверцу, до того мне было плохо. Помню, в один из дней пошел сильный дождь... На чердаке стало так темно и мрачно — хоть волком вой. Телевизор перестал ловить сигнал, а ведь только эта пустая болтовня по федеральным каналам спасала меня от тоски. Я включила лампочку, висящую под потолком, и от этого тусклого свечения мне сделалось совсем худо. Сижу я в уголке, бубню молитву себе под нос и думаю: «Ну все, Капитолина, вот и смерть твоя пришла». — Бабушка перекрестилась. — Проснулась я на рассвете. Дождь закончился, из оконца пробивался утренний свет. Было даже слышно щебетание птиц, прилетевших посидеть на садовых деревьях да полакомиться червячками, которые наверняка вовсю копошились в мокрой земле. Я кое-как поднялась с пола — так ведь и проспала до утра в углу — дошла до своей раскладушки, легла и вся укуталась в пуховое одеяло, несмотря на духоту. И вот представь, Любочка: за окном адово пекло, градусов 30, не меньше, а я дрожу от холода — зуб на зуб не попадает. И вот...
— Я все еще не услышала ни одного аргумента в пользу чокнутой Розы, — нахмурилась Люба, скрестив руки на груди. — И чем больше ты рассказываешь, тем сильнее мне хочется оторвать ей башку.
Бабушка улыбнулась:
— И в кого только ты такая несдержанная? Наверное, в меня.
— Наверное.
— Мой рассказ вот-вот подойдет к концу. Потерпи немного, Любочек. Сейчас все встанет на свои места. Итак, лежу я под одеялом, вся дрожу, подвываю себе под нос и понимаю, что фактически ничем не отличаюсь от наркомана, которого лишили дозы. Как бы мне ни было стыдно признавать, но в тот момент я не думала ни о тебе, ни о своих дочерях. В голове крутилась одна-единственная мысль: влезть на свой велосипед и как можно скорее домчать до ближайшей помойки. По словам Розы, вернувшись, она застала меня в агонии. Я потела в три ручья и несла околесицу: описывала, как копаюсь в мусоре, нахожу там всякие сокровища и радостно везу их домой. В общем, полнейший абсурд. Роза так перепугалась, что позвонила в скорую. А ты знаешь, как неспешно они обычно реагируют на вызовы... Короче говоря, через четыре часа, когда карета наконец остановилась возле дома, я уже успела прийти в себя. Отправила, в общем, всю бригаду восвояси. Правда, они сначала все-таки померили мне температуру и давление, убедили Розу, что все в норме, и только потом укатили. Даже документы не спросили...
— А почему ты не сказала им, что тебя похитила поехавшая бабка??
— Не захотела. За эти четыре часа, пока они ехали, я успела многое переосмыслить. Поняла, что нахожусь на рубеже и либо снова сорвусь, либо попытаюсь выйти из своего положения победительницей. Мне необходимо было пережить эту ломку, иначе я бы обрекла себя на пожизненные мытарства и терзания. Знаешь, Любочка, когда моя агония закончилась, и в голове немного просветлело, мне вспомнились твои слова. Ты сказала, что будет только хуже, если я продолжу себя мучить, и оказалась права. Мне нужно было вернуться к тебе, но я не могла явиться на порог такой же, как прежде. Нельзя было так тебя подвести. И, знаешь, тогда я решила бороться...
После ухода медиков Роза пребывала в таком удивлении, что даже не стала запирать дверь, когда ушла на кухню заваривать чай. Потом, за чаем с печеньем, между двумя женщинами состоялся разговор.
— Надоела ты мне, Капа, — заявила Роза. — Отпущу я тебя домой. А то больно много от тебя мороки.
— А вот кукиш тебе. Никуда я не поеду, ясно? Останусь тут.
Роза покрутила пальцем у виска.
— Ты совсем что ли ку-ку? Езжай домой, говорю. Ты мне тут не нужна. Чую, внучка твоя так и так не вернет мне пуделей. Если бы хотела, уже давно бы вернула... Так что катись колбаской, Капа.
— А чего голос у тебя дрожит?
— Так боюсь, что заявишь на меня.
— Врешь. Знаешь ведь, что не заявлю. Мне ничего не мешало выложить всю твою подноготную, когда приехала скорая. И тебя бы мигом упекли. Однако ж я ничего не сказала. А голос у тебя дрожит, потому что привыкла ты ко мне. Мы хоть и ругаемся, но нам всегда есть, о чем поговорить.