— Если бы я имела на него виды, — с издевкой в голосе проговорила Люба, — то уже давно сидела бы на его лице, а не тратила тут свое время на тухлый базар со шмарой вроде тебя.
Нинку не пришлось долго уговаривать — она тут же напрыгнула на обидчицу, и завязалась драка. Как назло, не прошло и двух минут, как остальные бросились их разнимать, так что никакого путного махача не вышло.
Люба явилась домой под утро. С порога ее встретила гневная мать.
— Ты где шляешься, дура? — зашипела она. — Если из-за тебя проснется Филипп — отправишься ночевать к бабке. И, поверь: мне наплевать, где ты и с кем. Меня волнует только одно: чтобы Филиппу было комфортно.
Люба была настолько пьяна, что спорить с гневной родительницей у нее просто не было сил. Она молча зашла в свою комнату и завалилась спать прямо в одежде.
***
Чудом сумев подняться в 7 утра, Люба наспех собралась и зашла на кухню позавтракать. За столом уже сидели мать с Альбертом. Перед ними стояло большое блюдо с горячими бутербродами, упаковка пряников и кружки с кофе. На плите жарилась яичница. Люба налила себе воды прямо из-под крана, затем схватила бутерброд и, прожевав его, потянулась еще за одним. После попойки ей всегда ужасно хотелось есть.
Мать встала из-за стола, чтобы натереть сыра к яичнице, и хряк тут же переместил все свое внимание на падчерицу.
— Сколько можно жрать, а, Любка? — покачал он башкой. — Скоро со спины будет не понятно, где ты, а где твоя мать. Но она-то женщина фигуристая, видная, а ты просто станешь толстухой и все. — Краем глаза Люба заметила, как мать расплывается в довольной улыбке. — А разжиреешь — никто тебя замуж не возьмет. Так и будешь жить с нами до пенсии.
— С вами? — подняла бровь Люба. — С весом в две тонны вы вряд ли сумеете дотянуть до пенсии.
Мать резко отшвырнула терку и принялась голосить:
— А чего это ты хамишь с утра пораньше, сволота? Тебе взрослый человек сделал замечание! Ты обязана его уважать!
— Ничем я ему не обязана!
— Тогда и он ничего тебе не должен! А то, смотрю, ты хорошо устроилась... Ешь продукты, которые были куплены на его деньги — аж за щеками трещит. А как проявить уважение, так сразу никому ничего не должна!
Люба швырнула бутерброд на тарелку и ушла в школу.
В курилке стояли пацаны из одиннадцатых классов, среди которых был и Пашка Мовшин. Он дал Любе прикурить и принялся за ней наблюдать. Потом подошел к крыльцу, на котором она сидела, и шепнул:
— Ты очень сексуально выдыхаешь дым...
— Ага, — ответила Люба и, сделав еще пару затяжек, затушила сигарету в банке с бычками и скрылась в здании школы.
Глава 9.
Вторым уроком должна была быть алгебра, так что на перемене Люба с Жанкой красились в женском туалете. Глядя, как подруга размалевывает лицо, Люба не без злорадства думала, что такой мужик, как Шуй, никогда не обратит внимание на такую нелепую бабу, как Жанка. Та была вся какая-то нескладная, кривоногая и с длинным носом. Единственными ее достоинствами можно было назвать разве что большую грудь и действительно красивые, густые волосы. Любины волосы серьезно проигрывали в этом противостоянии — мелко вились, топорщились и в распущенном виде были похожи на мочалку, поэтому девушка предпочитала завязывать их в хвост. А вот на объем своей груди Люба не жаловалась. У нее была твердая «троечка», а ноги при этом ровные и длинные. Да и задница была что надо, не то что плоская Жанкина. Так что ничего подруге не светит.
Зайдя в класс, Люба первым делом направилась к первой парте, которая прилегала к учительскому столу и, обращаясь к двум дурам-заучкам, сказала:
— Свалите на один урок на нашу с Гусько парту, лады?
— Эм, ну... а что такое? — промычала одна из заучек.
— Пока ничего. А вот, если вы не согласитесь, — Любин тон стал ледяным, — я могу сильно расстроиться.
Дуры что-то недовольно пробубнили, но все же собрали свое барахло и свалили в другой ряд. В это время в класс зашел Роман Евгеньевич. Сев за свой стол, он поинтересовался:
— Войнило, зачем согнала Проценко и Катюбину на последнюю парту? — Его голос казался насмешливым. Как будто он понял, зачем Люба решила пересесть к нему поближе, и это его забавляло. — У них плохое зрение.
Не успела Люба ответить, как сзади неожиданно раздался визгливый голос Платона Суслова, стремного заморыша, который ночами напролет дрочил на Затычку Любимову. Разумеется, сам он ни с кем не делился этой информацией, но Люба готова была биться об заклад, что так оно и есть.