— Они вообще не разговаривают, да?
— Ну так: привет-пока. Мать периодически готовит ей пожрать, на этом их общение заканчивается.
— Люб, а у твоей бабушки что, нет больше родственников, кроме тебя и твоей мамы?
— Есть. Моя тетка, ее старшая дочь. Сейчас сидит где-то под Питером.
Эдик округлил глаза:
— Что, прям сидит?
— Ага, вот прям сидит. Мужа своего зарезала пару лет назад.
— Ого... А мне всегда было интересно, почему твоя бабушка из всех вашей семьи любит только тебя? Я не имею в виду, что ты плохая, просто ты, ну... тоже специфическая...
— Специфическая? — расхохоталась Люба.
— Ну в смысле, с характером.
— Она меня любит только потому, что мать согласилась назвать меня Любой. Так звали мою тетку, которая выпилилась — я тебе о ней рассказывала. Бабуля ее очень любила. Это была ее средняя дочь. Говорят, самая хорошая и добрая из всех трех. Если б меня назвали, к примеру, Снежаной, то, думаю, бабушка и со мной бы не общалась.
— Я помню про тетку, но не знал, что тебя назвали в ее честь... Это как-то странно... Ну, называть ребенка в честь того, кто выбросился с балкона.
— Да уж, странновато.
Пару минут они шли молча. Эдик сначала выглядел задумчивым, а потом будто опомнился и снова принялся за лямки своего рюкзака. Когда Люба вытащила из пачки вторую сигарету, он заметно оживился:
— Люб, а дай мне тоже.
— Петрушин, ты не куришь.
— Ну так хоть попробую. Я ж не на постоянной основе, а просто, в качестве эксперимента. Ты ведь что-то в этом находишь. Может, и я найду.
— Ну на, ищи, — хмыкнула девушка и протянула ему сигарету. — Ща, погодь, прикурю тебе.
Эдик начал старательно изображать крутого гангстера, но у него выходило плохо. Еле сдерживая смех, Люба наблюдала, как он сначала втягивает дым ртом, а затем выдыхает оттуда же.
— А ниче так, — пробормотал Эдик. — Нормально пошло.
— Петрушка, дым вдыхают легкими, а не держат его во рту.
Видя, что девушка откровенно над ним насмехается, Эдик взял волю в кулак и с силой вдохнул. Из его глаз полились слезы, он согнулся в три погибели и принялся кашлять на всю улицу, как одуревший. Люба начала хохотать.
— Ну-ну, Эдуардо, — она похлопала его по спине, — ты сделал, что мог. Выбрасывай курево, пошли лучше купишь мне шавухи. Жрать хочу, капец.
***
Дома бабушки не оказалось. Тем лучше. Можно отнести на помойку хотя бы часть хлама из прихожей. Люба сразу отставила четыре пакета, в которых явно был мусор кого-то из соседей, а потом ее взгляд упал на огромную кипу газет, крест-накрест обвязанных тонкой веревкой, и потащила все это на помойку, прилегающую к территории небольшого рынка. Выкидывать хлам на помойку возле бабушкиного дома было бесполезно — все равно притащит все назад, прихватив с собой еще всякого бесполезного дерьма.
Не успела девушка вернуться в квартиру и немного отдышаться, как услышала знакомый металлический грохот на лестничной клетке. Бабушка втащила свой велосипед в прихожую, прокатила его прямо по валявшемуся на полу хламу и, прислонив к стене, принялась вытаскивать из металлической корзины сегодняшний «улов». Полгода назад она поняла, что не может увезти все барахло района на одном только велике, и ей в голову пришла идея прицепить к нему что-то вроде багажника на колесах. Она смастерила его из каких-то железяк, которые тоже нашла на помойке. Конструкция вышла ужасающая (благодаря ей бабушку теперь знал весь город) и, что самое печальное, весьма функциональной. После создания этого чуда инженерной мысли, хлам в доме начал прибывать бешеными темпами. Теперь Люба физически не могла справиться с беспорядком в одиночку. Чтобы убрать весь бабушкин хлам, потребовалась бы фура Альберта, не меньше.
— Опять что-то выбрасывала, лиса? — поинтересовалась бабушка, продолжая разбирать новый хлам.
— Не, я только пришла, ба. Есть хочешь? В холодильнике есть суп, а у меня — половинка шаурмы.
— Суп Томка сварила? Не буду я его есть, вылей в унитаз. А ты чего шаурму не доела?
— Тебе оставила.
— Ладно, дай попробую.
Люба протянула бабушке пакет.
— Не надо пробовать, просто ешь. Это тебе.
— Тут гораздо больше половины! — удивилась бабушка.