— Я запомню. — «Да ты шутишь, Шуйский! Я бы не смогла забыть такую важную информацию!» — Спасибо, Роман Евгеньевич.
Кивнув, он ушел, и Любе сразу перехотелось курить. Она была на седьмом небе.
***
Утром в субботу мать еще раз проинструктировала Любу, а затем они с хряком свалили на дачу. Позвонила Жанка и стала звать подругу на гараж к короедам. Потом с тем же предложением позвонила Каринка. Любе страсть как хотелось затусить и отметить свой успех с Шуйским, но братца никак нельзя было оставлять дома одного, поэтому она отказалась. Узнав причину, подруги тут же стали напрашиваться в гости.
— Устроим тусу покруче, чем в короедовском гараже!
— Ага, — мрачно отозвалась Люба, — туса с братом-дебилом: что может быть лучше! Короче, пошла я его кормить... Завтра, может, смогу к вечеру выйти, если родаки вернутся не очень поздно.
Перед отъездом мать заверила Любу, что оставила в холодильнике кучу еды для нее и Филиппа. Но, как оказалось, вся еда предназначалась исключительно брату: в холодильнике стояла кастрюлька с супом-пюре и каша в пластиковом контейнере, на второе тоже было нечто пюреобразное, а еще нашлись какие-то толченые ягоды и детские творожки, которые покупались только Филиппу. Люба взяла два творожка и съела их. Еще два оставила на потом.
«Хрен тебе, а не творожки, братец».
Затем настало время кормить Филиппа, и девушка прикатила к нему столик с кашей и чаем. Он был в состоянии поесть на кухне, но потом бы пришлось еще час драить кухню, потому что ел он, как и полагалось дебилу — весьма неаккуратно.
Поев, братец неожиданно обоссался и принялся орать на всю квартиру. Люба отправила его в ванную и, не глядя, обдала душем. Затем проследила, чтоб он переоделся в чистое, закинула обоссанный наматрасник и простынь в стирку, постелила все новое, включила Филиппу мультики для дошкольников, а сама отправилась смотреть телек в комнату матери. В выходные показывали одну чушь. Не прошло и получаса, как девушке стало скучно. Она решила набрать Эдика. С ним, конечно, тоже особо не повеселишься, но он хотя бы может принести нормальной еды и приготовить пожрать.
— Вообще-то я сегодня занят, — замямлил он, — но...
— Ну раз занят, то давай, пока, — перебила Люба.
— Да погоди ты, Люб. Что ты начинаешь, я же не сказал, что не приду...
— А, ну ок, тогда пожрать что-нибудь принеси.
Она отключилась. Еще не хватало болтать с Петрушиным по телефону больше двадцати секунд.
Эдик принес пару килограмм картошки, десяток яиц, батон хлеба, колбасу, две упаковки лапши быстрого приготовления и творожные сырки. Люба тут же запрягла его жарить картошку, а сама принялась делать бутерброды. В самый разгар готовки у Эдика зазвонил телефон. Он тут же сбросил и поставил на беззвучный, но звонивший продолжал попытки добиться аудиенции.
— Это кому ж там так неймется? — хмыкнула Люба. — Бабуля твоя небось?
— Нет, — отрезал Эдик.
— А, я поняла. Девушка твоя, да? — Люба надкусила бутерброд с колбасой, но даже не успела как следует прожевать, потому что хохот так и рвался наружу. — Давно встречаетесь?
Она так громко смеялась, что за стеной раздался вой братца. Видимо, он просто испугался, потому что за свои двенадцать лет ни разу не слышал смеха в этом доме. Любе пришлось принести ему чай и бутерброды, чтобы он заткнулся.
Когда картошка была готова, Эдик с Любой накрыли на стол и принялись за еду. Ели они молча, но девушка заметила, что ее приятель как будто собирается рассказать ей что-то очень важное, но все никак не может решиться. Разродился он только после того, как закончил есть и перемыл всю посуду. Видимо, это его успокаивало.
— Люб, а ты заметила во мне какие-нибудь изменения?
— Ты о чем вообще?
— Ну во мне что-то поменялось?
— С какого времени, Петрушин? Начиная с рождения? Ну, ты подрос, научился говорить и...
— Я имею в виду — с момента нашей последней встречи.
— У тебя прыщ на лбу вскочил, — оглядев Эдика с ног до головы, резюмировала Люба. — Вроде в понедельник его не было.
Эдик вздохнул и замолчал. Но Любе уже стало интересно, что же такое с ним приключилось, и она не собиралась оставлять его в покое.
— Сказал бы сам, что изменилось, че ты как целка-то.
Внезапно его лицо просветлело:
— Уже нет!
По его самодовольной физиономии сразу стало все понятно.
— Ого! Петрушин, стало быть, теперь ты мужчина. Ну просто вау. И кто же эта счастливица? — Люба откровенно веселилась. — Расскажи, не держи в себе!
— Это неважно...
— Да ладно тебе, Эдуардо. — Девушка ткнула его в плечо. — Я ее хотя бы знаю?