Глава 22.
Две недели. Две долгих недели Любе пришлось провести дома. Она более-менее оправилась после драки уже через пять дней, но идти в школу в таком виде было никак нельзя. Ей было плевать на мнение окружающих, но не плевать на Романа Евгеньевича. Он не должен увидеть ее избитой и опухшей. Он и так каждый день имеет несчастье наблюдать отекшую бабу-моржиху с пивным пузом на полкоридора и растяжками длиной с экватор. Вряд ли его возбуждает подобное зрелище, иначе он бы не стал искать приключений на стороне.
Все 14 дней Люба торчала дома. Жанка, Карина и Злата приходили ее проведать. Мать не любила принимать гостей, поэтому Любе приходилось выходить к подругам в подъезд и курить с ними на лестнице. В основном они обсуждали последние слухи и сплетни, хотя ничего особо интересного за время отсутствия Любы в школе не происходило. Полину Любимову выписали из больницы, и, когда она явилась в школу, весь класс ей аплодировал. На это Люба сказала, что она бы поаплодировала только в том случае, если бы Затычка сдохла.
На лестничной клетке периодически возникала соседка Инга и, как обычно, жаловалась, что ей не дают спать. А еще она называла Любу и ее подружек потаскухами. Даже Злату, которая всегда одевалась и выглядела более чем цивильно.
На протяжении двух недель Любе без конца написывал Мовшин. Она сказала ему, что болеет гриппом, поэтому он каждый день справлялся о ее здоровье и напрашивался в гости, обещая принести два пакета жратвы и бутылку бухла. Люба перестала ему отвечать уже после третьей эсэмэски, но он как будто не обращал на это внимания и продолжал забрасывать ее сообщениями.
Еще к Любе заходил Эдик. Сначала она хотела его послать, но поскольку он принес ей блок сигарет и разные вкусняшки, она решила себя перебороть и немного с ним поболтать.
— Люб... — шаркая кроссовком по полу, мялся он. — Я сам не знаю, зачем полез целоваться... Извини меня, пожалуйста.
— Даже не знаю, Петрушин, даже не знаю...
— Люб, ну что мне сделать? Ты только намекни — я на все готов.
— Ну раз так... В общем, нужно кое за кем проследить. Узнать расписание, адреса и все такое прочее. Сможешь?
— Спрашиваешь еще! Конечно, смогу! Только после школы, а то меня мать убьет, если узнает, что я прогуливаю...
— Не ссы, прогуливать не придется. Знаешь, где находится первая шарага? — Эдик кивнул. — А бывшую телку Мовшина знаешь?
— Нинку Зубову? Ее все знают.
— Так вот меня интересует она и ее две подружки: одна — кобыла с выбритыми висками и татухой на полшеи, звать Региной; другая — худая, как скелет, и с кроличьими зубами. Зовут Анькой. Узнаешь их расписание и график, подумаю над тем, чтобы тебя простить. Но предупреждаю, Петрушин: еще раз сделаешь нечто подобное, я превращу тебя в то, во что превратили меня.
— Так это Нинка и ее подруги тебя избили?? Нужно же написать на них заявление!
— Ага, мои девки то же самое говорят, только никакого заявления я писать не собираюсь.
— Почему??
— Потому что этим сучкам все равно ничего не будет. Ну, может, на учет поставят. Толку мне от этого?
— Но это же лучше, чем если они вообще останутся безнаказанными!
Люба ухмыльнулась:
— А кто сказал, что они останутся безнаказанными?
***
Хорошо, что сука Регина больше не била Любу по лицу после того, как решила, что сломала ей нос. Наутро оказалось, что это просто был очень сильный ушиб. Так что к концу двухнедельного заточения дома в комнате с братом-дебилом, Люба выглядела почти нормально. Особенно, в джинсах и водолазке с длинным рукавом, которые скрывали ее многочисленные ссадины, синяки и гематомы. А синяки на лице, которые стали желтушного оттенка, она легко замазала тональником.
На подходе к школе ее нагнал Мовшин.
— Войнило, харэ меня игнорить! Я вообще-то волновался. Пытался пробить твой адрес, но твои подруги молчали. Нормально ты их надрессировала.
— Ага.
Люба направилась к курилке, Пашка — за ней.
— Любка, скучала по мне пока болела?
— Не до тебя было, Мовшин.
— А я вот скучал.
— Бедняга.
— Вот че ты такая стерва, а? Хотя, будь ты чуть менее стервозной, я бы, наверное, так за тобой не бегал. Нравятся мне суки, ничего не могу с собой поделать. Но ты не просто сука, ты самая сучья сука из всех сук. Любка, давай замутим, а? Ты не пожалеешь.
— Пожалею.
— Это еще почему? — возмутился Мовшин. — Яне собираюсь тебя бросать, если ты об этом. Ты самая крутая телка, которую я когда-либо знал. Не королева красоты, конечно, но это не отменяет твоей крутости. Я от тебя тащусь. После выпуска я б даже на тебе женился. Без прикола говорю.