— Люб, ну неужели ты думаешь, что я способна нагреть свою родную дочь?
— Э-э, му-у-у-у, а-а-а! — раздалось с койки Филиппа.
— В точку, — сказала ему Люба.
— Хорошо, как скажешь, — наконец сдалась мать. — В ближайшее время займусь этим вопросом. Лишь бы ты была спокойна. Но знай: ты меня очень сильно оскорбила своими подозрениями. Не ожидала такого от собственной дочери!
Театрально взмахнув кистью, мать покинула комнату.
«И премию „Оскар“ получает Тамара Войнило!» — подумала Люба и, сунув наушники в уши, начала слушать сегодняшние записи.
Как и во все прошлые разы, ничего интересного там не было. Слышались отдаленные голоса Шуйского и его ученика, а затем занятие подошло к концу, и все стихло. Девушка перемотала запись до конца, ожидая услышать там всю ту же тишину, и чуть не подскочила от неожиданности — на записи были слышны звуки поцелуев! Дрожащими руками, Люба перемотала немного назад, а потом еще и еще, пока не нашла тот самый отрезок, с которого эти поцелуи начались. Она ожидала услышать имена или хотя бы голоса целующихся, но, похоже, эти двое начали целоваться сразу как вошли в кабинет. Из динамика раздавались только чавкающие звуки, а потом аккумулятор диктофона сел, и запись прервалась. Было неясно, кто с кем целовался, но Люба планировала это выяснить.
Глава 34.
На следующий день, в полвосьмого вечера, Люба дождалась, когда кабинет алгебры покинет жируха Даша-Маша, а затем увидела, как Роман направляется в сторону учительской. Он был без своего портфеля, значит, пока не собирался домой. Возможно, ждал ту суку, с которой сосался вчера.
Забежав в подсобку, Люба отклеила от пальцев заранее заготовленные кусочки двустороннего скотча, включила диктофон и быстро закрепила его под столом. После этого она пошла домой. Оставаться в школе и караулить любовницу Шуйского не было смысла. Люба наверняка знала, что, увидев ее, не сможет сдержаться и вырвет ей все патлы. Вряд ли это поспособствует примирению с Романом. Скорее всего, после такого он окончательно с ней порвет. Нет, здесь нужно действовать по уму. Девушка решила, что сначала узнает имя соперницы и поймет, насколько Роман ей увлечен, а уже потом придумает, как развалить их союз.
В субботу она встала в семь утра и помчалась в школу, но там ее ждало разочарование — кабинет алгебры был заперт на ключ. Все ключи хранились в учительской, доступ к которой имелся только у охранников, так что Любе пришлось ждать аж до понедельника. За выходные она выкурила полторы пачки сигарет, моделируя в уме тысячи возможных вариантов развития событий на пятничной записи. Но по итогу ни один из них даже примерно не приблизился к реальности.
***
В понедельник, едва забежав домой, Люба поставила диктофон на зарядку и принялась ждать, нервно постукивая себя по коленкам. Наконец устройство ожило. Девушка подсоединила к нему наушники и включила запись.
Сначала в кабинет вернулся Роман. Были слышны его шаги, а затем наступила тишина. Через пять минут, которые показались целой вечностью, Люба услышала женский голос.
— Привет!
Судя по звукам, Роман тут же вскочил с места. Сначала он запер дверь на ключ, а затем принялся целовать ту тварь. Чавканье звучало приглушенно, но Люба все равно морщилась от отвращения. В перерывах между поцелуями эти двое о чем-то мило шептались, но было сложно что-либо разобрать. К счастью, потом они таки решили переместиться в подсобку, после чего стало прекрасно слышно каждый их вздох.
Около получаса Любе пришлось терпеть стоны, чавканья и дурацкие междометия — очевидно, парочка занималась страстным сексом. Причем, судя по звукам, Роман нехило так старался ублажить ту девицу. Это было обидно, ведь Люба ни разу не дождалась от него полноценной прелюдии. Ей хотелось перестать фокусироваться на каждом вздохе, доносящимся из динамиков, но у нее никак не получилось. Любой звук причинял ей душевную боль, которую было невозможно терпеть. Ей хотелось кричать и выть, но она продолжала сидеть на кровати с каменным лицом, боясь пропустить что-то важное. Наконец все закончилось.
— Ты такая красивая, — раздался голос Романа. Он говорил с такой нежностью, что у Любы все сжалось внутри. Она чувствовала злость и зависть, но куда сильнее в ней играло чувство собственной ничтожности. «Да кто же эта сука?!» — Я скучал. Очень скучал.