На каждом сеансе девушка рыдала, отвечая на особо каверзные вопросы о матери. И каждый раз это случалось неожиданно — она просто понимала, что плачет, но не могла контролировать этот процесс. Зато потом ей магическим образом становилось лучше. Возвращаясь домой, она даже не доставала сигареты — курить ей совершенно не хотелось.
— Люба, сегодня будет напряженная сессия, но, думаю, она пойдет тебе на пользу, — сказала Вера Андреевна на четвертом сеансе. — Кроме того, я вижу, что ты уже готова к этому морально. Начнем с неприятного: расскажи мне о самом плохом дне, связанным с твоей мамой.
Девушка задумалась. Плохих дней было слишком много, чтобы выбрать из них какой-то один.
— Ну...
— Если не можешь определиться, скажи первое, что придет в голову. Обычно мозг сам подсказывает нам правильный ответ.
— Кажется, я знаю... Мне было девять. Прошло где-то полгода после смерти отца, как мать спалила, что я курю. А я начала только потому, что это отвлекало от всяких мыслей. Когда отец разбился, мать вообще первое время курила блоками, говорила, это ее успокаивает. Причем курила она не от горя — ей всегда было плевать на отца — просто как-то раз ее назвали вдовой. Для нее это было самое страшное. В общем, она учуяла, что от меня пахнет куревом, и это вывело ее из себя. Она усадила меня на табуретку, взяла пачку сигарет, зажгла на плите конфорку, начала прикуривать по одной штуке и запихивать мне в рот. Я брыкалась, орала, но она приказала мне курить. У меня во рту было сигарет шесть или около того, точно не помню. Мне было страшно, что она меня побьет, поэтому я начала вдыхать дым. Это вызвало кашель, и все сигареты полетели на пол. Мать подняла их, затушила, а потом начала заталкивать их мне в горло, как будто это были конфеты. Она орала: «Жри давай!», а я захлебывалась слезами и жевала. Потом мне стало очень плохо — я была уверена, что скоро умру. Приехала скорая, и меня увезли в больницу с интоксикацией. На следующий день, когда я оклемалась, мне сказали, что меня еле спасли. Вот такая история. — Люба невесело улыбнулась. — После этого, мать, конечно, сильно переживала и, когда меня выписали, даже купила мне мобильник. Но она так ни разу не извинилась. Не считала себя виноватой. Представляете, до сих пор утверждает, что заставила меня есть сигареты, потому что я не оставила ей иного выхода. А вот если бы я не курила, то и ей бы не пришлось меня «воспитывать». С тех пор я курю почти каждый день. Если нервничаю — сразу по полпачки. Короче, не работает ее гребаное воспитание. — Любе показалось, что в глазах Веры Андреевны вспыхнуло что-то вроде праведного гнева. «Неужели она бы втащила моей матери, окажись та сейчас здесь?» Такая молчаливая реакция была для девушки лучше всяких слов, поэтому она поспешила добавить: — Только давайте не будем ничего обсуждать. Мне уже хватило того, что пришлось еще раз обо всем этом вспоминать.
— Спасибо, что поделилась. Это правда очень важно для нашей дальнейшей работы. Сможем обсудить это воспоминание в любой момент, когда ты пожелаешь. Договорились?
— Ага.
— Хорошо, а теперь поделись, пожалуйста, воспоминаниями о самом счастливом дне, связанном с твоей матерью.
Люба заметила, что Вера Андреевна впервые употребила слово «мать». До этого она всегда говорила «мама». Это еще раз укрепило девушку в подозрениях, что внешне непроницаемая женщина сейчас была далеко не так спокойна.
— Ой, ну это легко, — сказала девушка. — Дело было еще до смерти отца и рождения моего брата-дебила. Я гуляла во дворе вместе с остальными детьми. За нами присматривали соседские тетки, которые сидели на лавочке. Помню, мы играли в догонялки, и я поскользнулась на грязи. Разодрала коленку в кровь. Тетки оправили меня домой, чтобы мать обработала мне рану, но я знала, что ничего она обрабатывать не станет. Только наорет и все. И это еще в лучшем случае. А в худшем — я еще и выхвачу за то, что испачкала одежду. В общем, я поднялась домой, тихонько разулась и пошла в ванную промывать коленку водой с мылом. И мне вдруг стало обидно, что я не могу пожаловаться маме. Я смывала кровь и ревела. Мне хотелось, чтобы поскорей пришел папа, потому что он бы уж точно меня пожалел. Мать услышала, что я дома, и ворвалась в ванную. Она совершенно точно собиралась на меня наорать — в том возрасте я уже умела считывать раздражение на ее лице. В общем, мать спросила, почему я рыдаю, а я молчу и закрываю коленку ладошкой. Она, конечно, сразу убрала мою руку, увидела рану, и от этого а я начала реветь еще сильнее. И тут вдруг она берет меня на руки, обнимает так крепко-крепко и несет на кухню, где у нас хранились все лекарства. Сажает меня на табуретку — возможно даже, это была та же самая табуретка, на которой она потом заставила меня есть сигареты — достает ватку и мажет мне коленку зеленкой. Она дула на ранку, чтобы не так сильно щипало, и спрашивала, что я хочу на обед. Обещала приготовить все что угодно. Это чуть ли не самое первое мое воспоминание, представляете? Я тогда была совсем мелкая. Блин, кажется, я сейчас опять разревусь...