— Я всегда хотела, чтобы ты сдох. Или вообще не рождался. Ты понимаешь меня?
Конечно, он ни черта не понимал. Да и сама Люба не совсем понимала, зачем пытается с ним заговорить. Но в тот момент он олицетворял собой все самое плохое, что было в ее жизни. Был тем самым недвижимым, неизменным монументом, вес которого вот-вот раздавит и без того хрупкое подобие ее равновесия. А еще от него невозможно избавиться. Он всегда, всегда будет рядом. День за днем, отравляя все ее существование.
— Ты злая, — пробормотал Филипп. — Зла-я. Злая! Злая! Злая!
— А ты тупой, вонючий дегенерат, который здесь всем только мешает. Тебя никто не любит. Особенно твоя мама. Она вообще тебя ненавидит, потому что ты — как гигантская непроходящая бородавка.
Филипп начал раскачиваться из стороны в сторону, а затем наполовину сполз с кровати, завыл и принялся биться головой об матрас.
— А-у-у-у-о-о-о-о-о-а-а-а!!! Ма-ма!! Ма! Мамама! Ма-а-а-а!!!
Через минуту Тамара залетела в комнату, но Люба сделала вид, что только проснулась, и понятия не имеет, почему брат бьется в припадке.
***
В восемь вечера Люба уже заняла наблюдательный пост за голубятней во дворе Регины. На ней был старый спортивный костюм матери, который оказался велик на несколько размеров. Волосы девушка завязала в тугой хвост и скрыла их под капюшоном. Ждать пришлось аж до одиннадцати ночи, но Люба была как никогда смиренна и терпелива.
Наконец Регина показалась на горизонте. Во дворе горела всего пара фонарей, но походка Моряка Попая выдавала быковатую суку с потрохами. Люба легко узнала бы ее из тысячи одинаковых силуэтов. Регина прошла мимо голубятни и сначала было направилась к своему подъезду, но затем ее переклинило, и она свернула к детской площадке. Присев на скамейку, терминаторша достала пачку сигарет, чиркнула зажигалкой и закурила. Неожиданный удар по затылку резко отбросил ее вперед. Она упала со скамейки на асфальт, затушив сигарету собственной ладонью.
— Ну вот и настал твой звездный час, сука, — раздался над ухом смутно знакомый голос.
Регина не смогла сосредоточиться и вспомнить, кому он принадлежал, потому что следующий удар выбил из ее легких весь воздух. Впервые в жизни она подумала о том, что реально может умереть. Ее били чем-то твердым и с такой злостью, что она по-настоящему испугалась. Последним, что она помнила, стала чудовищная боль в спине, которую невозможно было терпеть.
«Ну вот я и умерла», — подумала девушка и потеряла сознание.
— Эй! — заорал кто-то. — Эй, вы там! Ты чего творишь, психопат?? Я сейчас полицию вызову!
Люба подняла голову и увидела мужика, стоящего на общем балконе второго этажа. Она не собиралась дожидаться, пока тот спустится вниз или вызовет ментов. Пониже натянув капюшон на лицо, она подняла с земли биту и умчалась в ночь. Мужик с балкона продолжал что-то выкрикивать ей вслед.
Глава 51.
С утра позвонила Жанка.
— Война, тут тако-о-е!
— Что? — стараясь сделать голос как можно более спокойным, поинтересовалась Люба.
— Ты не слышала? Весь город на ушах стоит, но никто толком ничего не знает...
— Да что случилось-то, але?
— Так Нинкину подругу кто-то грохнул. Ту здоровую, которая еще тебя избила. — Жанка резко остановилась и совсем другим голосом добавила: — Слушай... Это ведь не ты ее...?
Любе совсем не понравился ее тон. Нужно было срочно отвести от себя подозрения.
— Что не я?? Я вообще ни слова не поняла. Какую Нинкину подругу? Кто грохнул? Ты можешь объяснить внятно?
— А, ну это... Регину убили, походу. Рубанову. Ту, которая с татухой на шее.
— Да знаю я, кто она. Как так убили? Прям убили??
— Вроде да.
— И с чего ты взяла, что это сделала я?? Ты вообще в своем уме?
— Да я просто так уточнила, чего ты сразу злишься?
— Уточнила, блин?? Ты совсем что ли идиотка?
— Война, да хорош тебе. Я просто так ляпнула. Ты бы и не смогла ее убить, она ж сильнее раз в сто... Короче, в школе только Регину щас и обсуждают! Все даже забыли о ребенке Шуйского, прикинь? Но, в принципе, там все и так ясно... Ребенка откачали. Классуха сказала, что все в порядке, просто тяжелые роды, вот мелкого и положили в инкубатор. Но он быстро оклемался, и в конце недели его вроде как вообще выписывают. Другое дело — Регина... Она, конечно, уже вряд ли оклемается...
— Гусько, твою медь, — сквозь зубы произнесла Люба, стараясь особо не привлекать внимание Филиппа, — в смысле, вряд ли оклемается? Она ж, блин, копыта откинула!
— Та не, живая она, просто в коме.