– И?… Это все?
– Это все, – я засмеялась. Думаю, мой смех сказал ему гораздо больше, чем могли бы сказать мои слова. Он тоже засмеялся вслед за мной.
Эта ночь, полная шорохов и запахов, удивительно подходила для нашего чудесного разговора. Я была вместе с Рюичиро, но чувствовала себя совершенно свободной. Свободнее, чем если бы я была абсолютно одна, ведь одиночество – это вовсе не синоним свободы. В сердце моем жила надежда. Всё – за исключением слов – было таким… таким первозданным и ароматным, и аромат этот плыл по комнате, наполняя собою ночь. Мы лежали под куполом тишины и всепрощения, и нежные запахи мягко окутывали нас.
Рюичиро заснул первым – я все еще балансировала на грани реальности, когда до меня донеслось его мерное сонное дыхание. Этот ритм постепенно усыпил меня, как усыпляет маленького смешного щенка тиканье наручных часов, которые его заботливый хозяин прицепил ему на ошейник…
Люди быстро привыкают к новым обстоятельствам.
Независимо от того, в какой точке мира я нахожусь, место, где я сплю и ем, становится для меня домом. Это основа основ. Даже если все вокруг говорят на незнакомом языке, даже если вид ночного берега пробуждает во мне печаль, даже если здешняя манера одеваться кажется мне грубой и немного смешной…
Жизнь на острове была легкой и приятной. Иногда мне казалось, что это самое лучшее место на земле. Райский остров. Если не считать отголосков давней войны, которые то и дело настигали меня здесь.
Каждое утро начиналось с непродолжительной, но резкой головной боли, которая словно молния пронзала меня насквозь и уходила в песок. Ночью меня иногда мучили кошмары, а если мне случалось под вечер задремать на пляже, сквозь полудрему мой слух улавливал сдавленные стоны, и казалось, вокруг встают из земли десятки тысяч погибших.
Но даже к этому я постепенно привыкла.
Энергия множества смертей и исковерканных жизней чувствовалась здесь повсюду. Ее сгустки были как трепанги, лежащие на океанском дне или зарывшиеся в белый песок, нагретый полуденным солнцем. Может быть, оттого, что я была японкой, а может, почему-то еще, но я постоянно становилась объектом энергетических всплесков. Это было мучительно, и я не знала, что с этим делать.
– Может, ты хочешь поработать с Сасэко? Будешь петь вместе с ней на поминальных службах, – предложил Кодзуми. – Слышать мертвых и ничего не предпринимать – это жестоко, прежде всего, по отношению к себе самой. Уж лучше вообще к ним не прислушиваться.
Я кивнула.
Кодзуми засмеялся и, посмотрев на Рюичиро, добавил:
– Рюичиро, когда он в первый раз сюда приехал, тоже нелегко пришлось. Даже не скажешь, что у парня такое доброе сердце! Он все слушал, слушал, пока совсем худо не стало. Но, кажется, теперь проблема уже отпала. Конечно, каждый сам для себя решает – верит он в духов или нет. А некоторым вообще на все наплевать. Но в мире до сих пор есть такие места, где сосредоточена прорва психической энергии. И с этой энергией могут иметь дело только профессионалы. Понимаешь? Остальные просто не выдерживают. Ты ведь и сама это чувствуешь. Разве не так?
– Кажется, так. По крайней мере, чем дольше я здесь нахожусь, тем легче мне в это поверить.
Сасэко поет свои песни, Кодзуми разговаривает со своим младшим братом, кроме того, и он, и она участвуют в поминальных службах… Не хочу обидеть ни их самих, ни здешних духов, но мне кажется, что все это довольно унылое времяпрепровождение. Они как те люди, которые собирают на пляже пустые жестянки и бутылки после окончания купального сезона, прекрасно зная, что начнется новый сезон, и туристы опять все загадят. Бесконечное и по большому счету бессмысленное занятие. Я смотрю на них и вижу уставших от жизни стариков, хотя они совсем не старые.
Кодзуми и Сасэко, молодые старики. Вдали от родины они неотрывно смотрят на океан.
Странные люди.
На следующий день с самого утра я валялась на пляже рядом с сэндвич-баром и читала книжку, которую мне дал Рюичиро.
После обеда мне напекло голову, и я вместе с книжкой переместилась под зонтик. Солнце за день описало по небу широкую дугу и теперь клонилось к закату. Я смотрела, как меняется цвет океана, и ловила кожей прикосновения солнечных лучей, ставших к вечеру мягкими и ласковыми.
В сэндвич-баре, как всегда, толпился народ, и загорелый работник – японец, которого мы встретили в первый день нашего здесь пребывания, подавая мне через прилавок банку теплого пива, пожаловался, что у него совсем не остается времени на дайвинг.
Веселая музычка и снующие туда – сюда люди – все это создавало ощущение полноты жизни на этом светлом – пресветлом солнечном пляже, в то же время несущем на себе печать тьмы.
«А почему бы и не прожить здесь всю свою жизнь? – подумала я. – Почему не раствориться в этом легком ритме?»
Я не умею писать романов и справлять поминальные службы для духов. Я просто живу. И окружающая природа делит со мной тяготы моей жизни. Она как будто говорит мне: «Это твой вклад в общее дело – быть там, где ты есть, и делать то, что ты делаешь».
Скоро со своих занятий по дайвингу вернется Рюичиро, как всегда, со множеством новых впечатлений.
Я иногда хожу вместе с ним. Примерно на каждое четвертое занятие. Если мы останемся здесь подольше, то у Рюичиро даже будет шанс получить удостоверение дайвера. Поэтому, когда меня нет, они с Кодзуми и с другими местными всегда заплывают очень далеко и ныряют там как сумасшедшие.
Рюичиро вернулся вечером, когда солнце уже почти закатилось и читать стало неудобно. Загорелый, принявший душ, переодетый во все чистое, он шел по пляжу и радостно мне улыбался.
Любимый. Он словно растворялся в золотых лучах заходящего солнца.
Я поднялась с песка. Отряхнулась.
Спросила, где мы сегодня ужинаем.
Как здесь все просто. В современной Японии так не бывает.
«Интересно, чувствует ли сейчас мой брат то, что чувствую я?» – вдруг пришло мне в голову.
Я вспомнила, как мы ходили с братом в Кочи на рыбалку, как рано он вставал и рано ложился. Вспомнила его тонкие руки и ноги, ведь, в сущности, он совсем еще ребенок…
– Сегодня мы идем к Сасэко и Кодзуми. Они пригласили нас на ужин, – сообщил мне Рюичиро.
На втором этаже, прямо над сэндвич-баром располагалась просторная двухкомнатная квартира. Там-то и жил Кодзуми со своей женой.
Интерьер был выдержан в теплых оранжевых тонах, как нельзя более подходящих для южного острова. Все было просто, но со вкусом. Разве что гигантских размеров телевизор был каким-то уж слишком большим для этой квартиры.
Сасэко приготовила ужин на славу. Все было очень вкусно, но почти сразу же после того, как мы поели и убрали посуду со стола, у меня жутко разболелась голова и поднялась температура. Я прилегла на диван.
– С ужином это никак не связано, – сказала я, массируя себе виски. – Все было превосходно!
Побледневший от волнения Рюичиро не сводил с меня взгляда. Кодзуми принес грелку. Сасэко прижала мою голову к своей груди и тихо запела. Но на этот раз ее песня мне не помогла.
– Такое иногда бывает, – ласково сказала Сасэко. – Надо принять аспирин и немного отдохнуть, – она протянула мне таблетку.
– Спасибо. Я, наверное, лучше пойду домой. Это же тут в двух шагах. Зачем я вам тут нужна со своей больной головой, – говорила я, переводя взгляд с Кодзуми на его жену.
Но они и слышать ничего не хотели.
– Все равно у нас завтра выходной. Так что давай ложись-ка на кровать и отдыхай. Можешь спать хоть до утра.
Аспирин подействовал почти мгновенно. Стоило мне опуститься на широкую двуспальную кровать, как на меня навалился сон. Последнее, что я увидела перед тем, как заснуть, – круглый циферблат настенных часов. Часы показывали восемь.
Пробуждение было внезапным.
Как будто кто-то нажал на невидимую кнопку и я включилась, как электрическая лампочка.
На часах – одиннадцать. Значит, я спала три часа.
Я повертела шеей. Голова не болела, температура тоже спала.
«Не остров, а какая-то аномалия», – подумала я.
Сквозь полуоткрытую дверь доносился смех. Наверное, по телевизору шла какая-то развлекательная программа. За окном лежал темный океан. На фоне океана сиротливо белели пластиковые столы и стулья.