Людям очень хотелось задержать его, но они не посмели: видно, подумали, что он такой же дикий, как Кано, и решили не рисковать.
«Вы мне нужны!»
В двадцать второй день второго месяца в Киото прибыл гонец из Мино. Он скакал шесть дней без передышки и очень устал, едва не падал с лошади и нуждался в долгом сне и обильной пище, но не мог позволить себе такой роскоши, пока не найдёт Асакура Йомэя.
Беда в том, что посланец не знал, где искать наследника Мино. Он объехал несколько крупных гостиниц в самом центре столицы, и лишь в одной ему сказали, что господин Асакура останавливался здесь, но уже съехал, уведомив, что покидает Киото. Однако это произошло больше десяти дней назад, за истекшее время Йомэй уже должен был вернуться в Мино.
С последней надеждой отыскать адресата гонец отправился во дворец императора, где, по чистой случайности, встретился с Асаи Акио. Дальше приёмной министров гонца не пустили, но Акио, ведавший в этот день регистрацией посетителей, занёс его имя в список и осведомился о цели прибытия.
И гонец рассказал ему, что ищет высокородного юношу из рода Асакура, который в недавнем прошлом должен был посетить императорский дворец.
Акио нахмурился. Он ничего не знал о том, где сейчас находится Широ, и начинал волноваться.
Справедливости ради надо отметить, что о предательстве Рю Акио тоже ничего не было известно, и в заговоре он не участвовал. Громила Рю, несмотря на всю свою силу, побаивался проницательного высокомерного Акио и, приехав в Киото, не решился показаться ему на глаза. Если бы Акио знал, что по следу младшего брата идут убийцы, он бы обеспокоился гораздо сильнее, а так он просто предположил, что Широ по глупости и малолетству угодил в какой-нибудь притон к весёлым девицам и не выйдет оттуда, пока не потратит последний грош.
- Я – родной брат Асакура Йомэя, - сообщил Акио гостю. - Если вы хотите, я могу передать ему ваше послание. Он наверняка зайдёт ко мне проститься, прежде чем решит возвращаться в Мино.
Гонец колебался. Ему было велено передать письмо господину Йомэю в собственные руки, но он слишком устал, чтобы продолжать поиски. О существовании родной семьи Йомэя – семьи Асаи – он был осведомлён, и не усомнился в словах утончённого молодого человека, государственного чиновника. Однако нарушение приказа могло обернуться многими неприятностями…
- Вы даёте слово, что передадите Йомэю-сама это письмо, не читая? – Стыдясь нескромного вопроса, произнёс гонец.
Акио слегка нахмурил точёные брови:
- Разумеется. Слово самурая.
И гонец с поклоном отдал ему запечатанный свиток, присовокупив пожелание, чтобы письмо попало к Йомэю-сама как можно скорее, так как дело очень срочное и никаких отлагательств не терпит. Акио обещал сделать всё, что в его силах.
Когда посланник ушёл, Акио долго вертел в руках таинственное письмо. В Мино произошло что-то очень, очень важное, и Широ пока что об этом не знает. Несколько мгновений чиновник боролся с искушением сломать печать, тем более что во дворце императора все слуги владели секретом изготовления поддельных штампов и широко практиковали это мастерство. Однако поразмыслив Акио решил, что дела Мино никак не касаются ни его лично, ни его императорского величества. Если Широ не объявится через пять-десять дней – тогда да, письмо будет вскрыто. А пока можно и подождать.
Акио задумывался и о многих других вещах: например, о том, стоит ли сообщать Широ о появлении в Овари молодого полководца с захватническими амбициями, недавно победившему в битве при Ино[1] и, по слухам, уже собирающему армию в поход на крупные города, включая Киото. Императора и его двора это не касалось напрямую – ведь всем известно, что император неприкосновенен, - но вот действующему сёгунату было чего опасаться. Как и правителям крупных провинций…
Стоит ли передавать младшему брату все эти слухи? Широ слишком молод и глуп, он ничего не поймёт и лишь зря разволнуется. Вздохнув, Акио решил наблюдать со своего места за развитием ситуации и не предпринимать никаких действий, полагаясь на свою находчивость и способность быстро подстраиваться под любые условия.
Впрочем, сначала нужно дождаться Широ. У Акио и самого имелось, за что его отругать, ибо по сведениям, полученным от самого Сына Неба, его светлость Асакура Йомэй заслуживал хорошей трёпки.
Ханакаяма Кано не боялся прослыть безумцем: мнения его не интересовали. Замкнувшийся в своём непобедимом одиночестве, он странствовал по городам и провинциям, не ведая ни цели своего пути, ни причины, не позволяющей ему надолго задерживаться где бы то ни было.
В Киото он уже бывал раньше. Ему нравился этот город: шумный, кичливый, полный огней. Людская толпа его не смущала: в толпе легче остаться незамеченным. Он жил в недорогих гостиницах, иногда ночевал прямо под небом, питался чем придётся. Денег как таковых у него никогда не было, но хозяева закусочных и гостиниц не могли ему отказать. Слава о непобедимом Кано уже прошла по всей стране, но не громом, а еле слышным испуганным шёпотом, ведь и сам Кано всегда вёл себя тихо и жил скромно, как аскет. Казалось, его вообще ничего не интересует. Кроме убийств.
На самом деле, Кано давно уже не интересовали и убийства. Лишённый способности любить и привязываться к людям, он путешествовал, надеясь на просветление. Восемнадцать лет, прожитые в монастыре, не могли не оказать никакого влияния на его натуру. Освоив, но не прочувствовав основные каноны буддизма, Кано решил, что от медленной гибели его может спасти только обретение сатори – а сатори, как известно, всегда приходит внезапно. Этот высший, блаженнейший миг земной жизни ещё не успел наступить, и не будь у Кано надежды на чудо, он давно бы уже покончил с собой.
Встретившись в скромной закусочной с юношей с жемчужными глазами и великолепным мечом у пояса, Кано и не предположил, что желанный миг столь близок. Его желание заполучить этот меч было из разряда тех мелких страстишек, которые время от времени одолевают каждого человека. Тут Кано не был исключением. Привыкнув получать всё по первому требованию, он хотел забрать красивую игрушку единственным способом, который никогда не подводил его – и натолкнулся на сопротивление. Мгновение, когда его меч споткнулся о катану в руке сероглазого, и стало для него просветляющим. Странное чувство, испытанное им в тот момент, не шло ни в какое сравнение с заурядным удовлетворением от убийства. Это было ощущение более высокого порядка, не из разряда звериных. Впервые кто-то воспротивился воле Кано, а он, оказывается, был совершенно к этому не готов.
С этого дня жизнь Кано обрела смысл, который невозможно было выразить словами. Меч в ножнах из кожи ската стал для него фетишем, который требовалось получить во что бы то ни стало, но для этого требовалось убрать с дороги сероглазого. Не сразу, не ударом в спину, не просто так. Честный бой? Хорошо, пусть будет честный бой. Покажи, на что ты способен, сероглазый. Хочешь победить меня – победи. Может быть, я только и живу для того, чтобы испытать поражение.
Но если победа снова достанется мне, а ты будешь убит, значит, я получил свою абсолютную силу. Может статься, мне суждено править миром. Человек, подобный мне, способен на любые подвиги. Получу твой меч – выйду из тени, перестану скитаться по подворотням, заявлю о себе. Что мне сёгуны, что мне император? Я могу всё, чего не могут они. Мне неинтересно, что они обо мне думают. Когда я приду к власти, думать им придётся только о себе, о своих никому не нужных шкурах. Сила нужна, чтобы получить власть. Нужна ли мне власть? Пока не знаю. Вполне возможно, что когда я сожму её в своих руках, это чувство мне понравится.
Кано жил на постоялом дворе недалеко от идзакая «Вишнёвый холм». Он один занимал весь этаж, так как селиться с ним рядом никто не хотел. В двадцать второй день второго месяца он тщательно чистил свой верный меч, протирая его с помощью растёртой в порошок глины, завёрнутой в шёлковую тряпицу, и умащивая гвоздичным маслом. Выдернув шпильку мэкуги и разобрав рукоять, Кано смазывал пахучим маслом все металлические детали, кроме хвостовика. Поверх насечек на его ребристой поверхности двумя иероглифами было вычеканено имя создателя клинка – и, как это ни странно, его тоже звали Кано. Ещё недавно Кано считал этот меч главной своей драгоценностью, сейчас же его душа принадлежала другому оружию – тому, которым владел худой сероглазый мальчишка.