От волнения у Широ даже уши стали малиновыми.
- Я… я думал, что его заберут…
Губы Акио искривила презрительная усмешка.
- Позволь дать тебе совет, младший братец: если уж ты собираешься лгать, то придумай вначале правдоподобную легенду. Зачем ты унижаешь меня своим враньём?
- Некоторые вещи лучше не знать, - неожиданно спокойным голосом ответил Широ. – Прости меня, Акио. Я хотел бы тебе рассказать, если б мог. Мне стыдно, я ненавижу ложь, но я не могу иначе. Я смешно выгляжу, да?
Акио передернул плечами и задумался. Не столь важно то, что именно скрывает Широ, сколько то, почему он это скрывает. Какая-нибудь игра в благородство, сентиментальные глупости. Но если Рю действительно мёртв, это большое горе.
Оказалось, что Рю и впрямь был убит: просмотрев списки неопознанных трупов, найденных на улице, на другой день Акио нашёл заметку о смерти брата. Высокого и сильного самурая (по тщательному описанию внешности было понятно, что это Рю) обнаружили мёртвым в компании ещё двух мужчин, у которых были отрублены головы. Бесстрастный язык документа отмечал необыкновенное мастерство убийцы: обе головы были снесены одним виртуозно точным ударом, обратным движением меча неизвестный пронзил сердце Рю. Все три покойника уже были захоронены в общей могиле на городском кладбище, так как их личности установить не удалось.
Подавленный дурной новостью, Акио долго не мог найти в себе силы написать письмо отцу. Каково ему будет узнать о смерти самого любимого сына? Но выбора не было: Акио сомневался, что Широ, за три года ни разу не посетивший родную Нидзёмару, сам решится доставить господину Ёшиаки тяжёлое известие.
Однако письмо никак не составлялось: Акио отбрасывал один за другим исчёрканные листы. Сухой канцелярский язык казался ему неуместным, а писать просто и сердечно Акио не умел. После нескольких бесплодных попыток он, устав, отложил кисть и предался воспоминаниям о минувшей юности.
Поразительно, насколько непохожими друг на друга могут быть родные братья! Рождённые от одних мужчины и женщины, сыновья Асаи не сходились друг с другом решительно ни в чём, поэтому каждый, исключая Рю, который вообще не любил думать, втайне считал себя особенным и немножко лишним.
Когда-то Акио казалось, что именно он наиболее чужой в этой семье. С Рю всё сразу было понятно: старший сын, наследник, умелый воин и беспечный весельчак. Отцовская надежда. Но ума ему явно не хватало: Акио знал, что Рю, несокрушимый внешне, сильно подвержен посторонним влияниям и падок на лесть.
Мамору – с детства отшельник. Акио так и не понял, что творилось у него внутри: возможно, душа Мамору была устроена просто и скучно, как у какого-нибудь травоядного зверька, а может, там таились фантастические глубины. Кто знает? Мамору даже перед семьёй не снимал с себя маску вежливого послушания.
Ну и Широ. Про него в семье Асаи принято было говорить нечто вроде: «вырастет – посмотрим», его никто не принимал всерьёз. Рано повзрослевший Акио редко общался с младшим братишкой, считая его неразумным малышом. Встретившись с ним после долгого перерыва, Акио скорректировал своё мнение: Широ перестал быть ребёнком. Скрытые ранее черты характера теперь ярко в нём проявились: это был смелый, немного взбалмошный юноша с обострённым чувством справедливости, горячим сердцем и некоторым количеством здравомыслия. Общаясь с Широ, Акио подумал, что их притягивает друг к другу не только родственная любовь: братья, пожалуй, могли бы подружиться. Если б только между ними было возможно полное доверие…
В ранней юности Акио пытался сблизиться с Рю. Рю в жизни волновали только две вещи: война и женщины. Ни то, ни другое, как вынужден был признать Акио, не волновало его самого. Однако ради Рю он готов был и учиться стрельбе из лука, и время от времени встречаться с хорошенькими крестьянками.
Зрение у него было отменное и меткость замечательная, но сил не хватало: стрелы падали, не долетая до цели. Акио старался, преодолевал слабость, и вскоре научился поражать цели, расположенные в тридцати шагах. Сильнее натянуть тетиву у него не получалось. С крестьянками вышло ещё хуже: в обществе девушек Акио чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что ни о чём, кроме побега, думать не мог. Крестьянские девушки в Нидзёмару были не лучше и не хуже, чем везде в Ниппон: миловидные, глупенькие, опрятные. Они смущались и хихикали, закрывая лица широкими рукавами, но были отнюдь не прочь прогуляться куда-нибудь с сыном Асаи Ёшиаки. Рю бесцеремонно пользовался их благосклонностью, но Акио так и не смог перешагнуть через себя.
Однако в этой среде у него неожиданно появился друг. Друга звали Нана, она была дочерью рыбака. Нана была такая же, как и все прочие крестьянки, и в то же время совсем не такая. Акио толком не смог бы объяснить, что именно привлекло его в её нежном, задумчивом лице, в грустных миндалевидных глазах, неуловимо напоминающих материнские, в спокойной улыбке. Всё это он видел и раньше, у других девушек, но никогда не обращал внимания.
Ему казалось, что смуглая перламутровая кожа Наны излучает свет. Вдвоём они подолгу сидели на холме под раскидистыми кронами клёнов, гуляли по тутовому саду, бродили по галечному дну мелкой речушки, приманивая мальков. Им обоим было по шестнадцать лет, и темы для разговоров находились всегда.
Акио любил книги и знал наизусть не одну сотню стихотворений – Нана даже не умела читать. Вряд ли она понимала хотя бы половину того, что рассказывал ей Акио про великих поэтов древности. Тем не менее, им было хорошо вместе, и Акио начинал думать, что из всей женщин земли только одну он, пожалуй, мог бы взять в жёны, если б ему предоставили выбор.
Однако всё закончилось по-другому. Рю, проявив необычную для себя наблюдательность, внезапно обнаружил, что младший брат склонен уединяться с одной-единственной девушкой из бедной рыбацкой семьи, а на других даже и не смотрит. Забеспокоившись, Рю из лучших побуждений доложил ситуацию отцу, а господин Ёшиаки, опять же из лучших побуждений, поскорее приказал выдать Нану замуж за первого попавшегося торговца и увезти её подальше из Нидзёмару.
Акио не протестовал, не спорил с отцом, не впал в отчаяние. Его прохладное сердце не было способно на сильные чувства к кому бы то ни было, и любовь к Нане в известном смысле не являлась любовью юноши к девушке. Узнав, что его лишили единственной родственной души, Акио ничего не сказал. Он замкнулся в своём одиночестве. Вечерами, свободными от дел, он часто гулял по местам, где раньше прятался от посторонних глаз вместе с Наной. Широ, тогда ещё совсем ребёнок, часто увязывался за ним и тормошил задумчивого брата, отвлекая его от тяжких размышлений. Широ…
Разозлившись на Широ, Акио лишился возможности узнать об опасности, грозящей в скором будущем брату. Вести о захватнических планах Торио и Кано долго не достигали его ушей: во дворце только и разговоров было, что о каком-то новом полководце из Овари, собирающемся совершить государственный переворот. Наконец, спустя более полугода после расставанья с братом, Акио случайно узнал о готовящемся вторжении в Мино – и о том, что в этих планах был замешан сам дайнагон Ямада.
- Почтенный господин санги, мне кажется, вы заснули?..
Насмешливый голос вывел Акио из забытья. Медленно приоткрыв глаза и выпрямившись, он увидел рядом с собой жену левого министра Сайто. Неотразимая, как всегда, она смотрела на него с выражением деланной любезности на точёном, будто фарфоровом лице.
- Вам что-нибудь нужно, госпожа Акэбоно? – Равнодушным тоном спросил Акио.
Война между ними началась ещё в тот день, когда Акио разглядел её умелое кокетство и, сообразив, что женщина пытается завлечь его в свои сети, расхохотался прямо ей в лицо. В тот раз он совершенно не желал её обидеть: просто сама мысль о романе с придворной дамой, любимицей императора, показалась ему донельзя забавной. Но Акэбоно приняла его веселье исключительно на свой счёт и страшно оскорбилась. Сам того не желая, Акио нажил себе опасного врага.