Из дома вышел старейшина и направился к людям. За ним шел пожилой невысокий человек в нелепом красном колпаке и пыльной одежде. Он шел чуть припадая на правую ногу и опирался на корявую палку, которую крепко сжимал в руке.
– Так-так, – сказал он и с интересом поглядел на привязанного парня. – Значит, вы обвиняете в убийствах этого человека?
– Да, судья, – ответил Михей.
– Снимите с него кляп.
Кляп торопливо стащили, и Павел облизнул сухие губы.
– Судья, – вмешался Никита. – Он – член моего прайда, и я готов ручаться за него.
– И я, – вмешалась Яра.
Павел же посматривал на солнце. Тень понемногу отступала, и к ногам парня подбирался солнечный свет. Никогда еще Соболев с таким нетерпением не ожидал восхода.
Он почти не слушал того, что говорили вокруг, в кулаке чувствовал цепь, судорожно сжимал ее и молился всем богам.
Кажется, его о чем-то спрашивали, но он молчал.
Вдруг люди заговорили громче, и Павел заставил себя прислушаться.
– Я говорю: «виновен»! – выкрикнул судья. – За свои преступления приговаривается к смерти.
– Постойте! – вмешался Никита. – Вы не можете убить его! Никто не доказал, что именно Волчонок совершил убийства.
– Не будем повторять все снова, Ник, – отмахнулся Михей. – Судья вынес решение. Вы, двое, отойдите от приговоренного.
– Нет, – в один голос ответили Никита и Яра.
У Павла полегчало на душе. Друзья верили ему, а это главное. Тем временем солнечный свет почти коснулся его ног.
– Оттащите их, – приказал старейшина.
К ним кинулись воины, но ни Никита, ни Ярослава не стали сопротивляться. Их стащили с помоста и отвели в сторону.
– Дядя, прошу тебя!
Но их не слушали.
Старейшине протянули арбалет. Он поднял оружие и прицелился.
Солнечный свет коснулся ног Павла, и он крепко сжал цепь, закрыл глаза и всей душой пожелал оказаться в своем мире, дома!!
Он услышал щелчок арбалета. Но вместо удара стрелы почувствовал, что падает. В лицо ударил порыв ветра, а потом удар – и темнота.
Павел глотнул пива, чтобы промочить пересохшее от долгого рассказа горло. Игорь помолчал, глядя круглыми глазами на брата, и Павел понимал, о чем он думает. То ли с ума сошел младший, то ли… Вон какие небылицы мерещатся.
– А ну колдани что-нибудь, – сказал Игорь.
– Я же не Старик Хоттабыч, – устало возразил Соболев. – Пробовал уже. Ничего не выходит, не чувствую никакой силы. А вот с волком общаюсь как обычно. И как он смог в мой мир перейти, ума не приложу.
Игорь хмыкнул, не поверив ни единому слову.
– Ты, братец, лучше ищи работу. Может, сходи на прежнее место. Займись чем-нибудь полезным, а дурь из головы выброси.
Он похлопал Павла по плечу и вышел из кухни. «Хорошо бы забыть, – мелькнула трусливая мысль. – Но не получается».
Соболев помнил всех и с удивлением понимал, что тоскует. Воспоминания об Аните заставляли тоскливо сжиматься сердце. Он всегда старался держать дистанцию, боялся, что сблизится и не сможет уйти в свой мир, когда появится возможность. И всегда отстранялся от нее, хотя всей душой хотел прижать к себе и зарыться носом в рыжие кудряшки.
А что стало с Логаном? Соболев надеялся, что парня выпустят из ямы, все у него наладится, он станет Серым Псом, и забудет о странном друге из другого мира.
Чтобы как-то отвлечься, Соболев часами шатался по городу, вглядывался в знакомые дома и улицы. Но все чаще ловил себя на мысли, что хочет пройтись по лесу. Не здешнему, редкому и мертвому, давно потерявшему душу. А другому, пахнущему хвоей и свежей травой, откликающемуся тысячами голосов птиц и зверей, стрекотом кузнечиков и шуршанием насекомых.
И отчаянно хотелось войти в ворота мельницы, прижать к себе рыжеволосую хохотушку и никогда не отпускать.
На работу его взяли неожиданно легко. На старой работе его помнили, и охотного оформили заново.
И снова Павел взялся за чертежи и электронные модели.
Павел смотрел на экран компьютера и понимал, что крепко забыл, что и как делать. Кажется так… Нет, кривая улетела совсем в другую сторону.
Через проход от него две тетушки что-то бурно обсуждали. Павел старался не обращать внимания, убеждал себя, что возраст нужно уважать. Поболтают и замолчат. Должны же они хоть когда-то работать! Но тетушки не то что не успокоились, а перешли на «музыкальное» сопровождение. Полненькая, как колобок, и всегда резкая в суждениях, Любовь Владимировна (кажется, так ее звали) взяла тонкую металлическую линейку и принялась выстукивать по столу.
Окружающие поглядывали на нее, но, зная вздорный характер обеих подружек, старались помалкивать и делать вид, что им совершенно не мешает противный металлический лязг.