Когда я назвал Фрибург, Гаспарда задумалась.
— Родина Боккара! — сказала она. — Ты помнишь, как весел он был в тот вечер, когда мы в первый раз встретились в Мелёне? Теперь его отец напрасно будет ждать его — он умер за меня.
Слезы потекли по ее лицу. Я промолчал, но задумался о том, каким роковым образом моя судьба оказалась сплетена с судьбой моего земляка. Невольно я схватился за грудь в том месте, где образок Боккара защитил меня от смертельного удара. В моей куртке зашуршало что-то вроде бумаги; я достал забытое, еще не прочитанное письмо дяди и сломал печать. То, что я прочел, повергло меня в горестное изумление. В письме было сказано:
«Милый Ганс!
Когда ты будешь читать эти строки, я уже уйду из жизни, или, скорее, войду в жизнь. Уже несколько дней я ощущаю страшную слабость, хоть и не болен. Пришло время снять обувь паломника и отложить в сторону посох странника. Так как я еще могу держать перо, то сам хочу поведать тебе о моем возвращении на родину и собственноручно напишу адрес на письме, чтобы тебя не огорчил чужой почерк. Когда я уйду, старый Йохем по моему приказанию поставит около моего имени крест и запечатает письмо. Красной, не черной печатью. И не носи по мне траур, ибо я в радости. Оставляю тебе мое земное достояние. Ты же не забывай о небесном.
Твой верный дядя».
Рядом неуклюжей рукой был намалеван большой крест. Я опустил голову и заплакал. Затем поднял голову и повернулся к стоявшей рядом со мной со сложенными руками Гаспарде. Мы вместе отправились в опустевший дом моей юности.
ВЫСТРЕЛ В ЦЕРКВИ
Глава I
В октябрьский денек, во втором часу пополудни, два лица духовного звания спускались с высоко лежащего Ютикона вниз, к пристани. Пасторский дом был расположен возле самой церкви, на первом из горных уступов, покрытом лугами и плодовыми деревьями; кратчайший путь от дома к озеру пролегал через пустынные виноградники. Сбор винограда был окончен. Справа и слева виднелись одни лишь желтые или порванные листья.
Путники шли друг за другом в полнейшем безмолвии, словно удрученные наступлением осени. К тому же спуск был очень крутым, а шквалистый западный ветер время от времени налетал на путников и с остервенением трепал их одежды.
— Пфаненштиль, твое желание неразумно, — вдруг произнес идущий впереди приземистый человечек, еще довольно молодой и слишком полный для своих лет.
С этими словами он оглянулся на своего высокого сухощавого спутника. Тот вместо ответа споткнулся о камень, ибо взгляд его до сих пор был неотступно устремлен на Ютиконскую колокольню, стройной иглой возвышавшуюся над лесистым полуостровом по ту сторону озера. Оправившись и снова зашагав размеренным шагом, он ответил приятным грудным голосом:
— Я смею надеяться, что генерал примет меня, Розеншток. Он мой родственник, хотя и дальний. К тому же еще вчера я послал ему свою диссертацию о символике «Одиссеи» с посвящением.
— Наивный! Ты плохо знаешь генерала! — проворчал Розеншток, указав на виллу в итальянском стиле, стоящую на северной стороне полуострова. — Он не очень-то жалует своих родственников, а твою блистательную диссертацию только поднимет на смех. Кстати говоря, эта диссертация всем рассудительным людям показалась довольно странной.
Ютиконский пастор набрал воздуха в грудь, затем, отдышавшись, продолжил:
— Поверь мне, тебе лучше не связываться с этими Вертмюллерами. Генерал только и ищет повода кого-нибудь уколоть, а его двоюродный брат, ютиконский пастор, похоже, вернулся в детство. Он подрывает репутацию всего нашего сословия своей собачьей сворой, пистолетными ящиками и постоянной пальбой. Правда, там есть Рахель с ее тонким носиком и алыми губками! Но она тебя не любит! Дворянку в конце концов всегда потянет к дворянину. Поговаривают, что она уже обручена. Но послушай, не вешай нос; скажу тебе в утешение, что и я неоднократно получал отказы, но посмотри: я живу, процветаю и совсем недавно женился.
Долговязый Пфаненштиль кинул на спутника полный отчаяния взгляд из-под белокурых волос и горько вздохнул.
— Прочь, надо уйти отсюда! — произнес он с грустью. — Я здесь погибну! Генерал не откажется взять меня полковым священником в свой венецианский полк. Это место как раз освободилось.
— Пфаненштиль, повторяю тебе, твое намерение неразумно. Оставайся на родине и зарабатывай честно свой хлеб.
— Как! По-твоему, я не должен уезжать, но пойми: я не могу здесь остаться! Куда же я денусь? В могилу?