Папирус гласил о проблемах амбара, торгующих зерном, и владениях ремесленников. Сквозь мутный гул голосов, он воспринимал лишь одно: требования расширения территории.
— Писец Аммон требует разрешения расширить амбар, номарх, — докладывал Мену ровным голосом, слегка напрягая плечи, словно уже представлял грядущий спор. — Прибыль увеличится втрое, но нужно забрать участки у ремесленников.
Кахур наконец поднял взгляд, внимательные зеленые глаза устремились на бледное лицо помощника, Мену. Тот был худ, как высохший стебель папируса, кожа его висела морщинками, а глаза — серьёзные, холодные и расчетливые, такие же, какие были у его отца.
— Эта земля принадлежит ремесленникам по воле Нила, — проговорил Кахур сурово, заметив удовлетворение в глазах Мену. — Нельзя отбирать владения по прихоти торговли.
— Земельные законы вашего отца предписывают распределение согласно нуждам ному, — тихо напомнил Мену, сохраняя уважительную дистанцию.
Вздохнув, Кахур принял решение:
— Утвердить расширение, но не за счёт ремесленников. Найти землю на северо— западе, у высохшего рукава. И проверить счета. Аммон жаден, как саранча.
— Да, номарх. — Мену записал распоряжение в папирус с нарочито медленными движениями. — Это потребует... затрат на восстановление русла.
— Аммон справится, если хочет расширений, пусть потратит прибыль, на подготовку земель.— ответил Кахур твёрдо.
Молчание. Мену записал слова, но его плечи немного опустились, как если бы огромный вес давил на них.
Тень переползла на ногу кресла. Полдень. Воздух в тронном зале становился гуще, как будто сам Нил вздыхал жарой сквозь стены.
Вторая аудиенция началась с жалобы. Ремесленник из нижнего квартала — мужчина с седыми виски и рубцом на левой щеке — жаловался, что охрана заставила его отдать лучший кусок окрашенного льна без оплаты. Его голос дрожал не от страха, а от достоинства, унижаемого силой.
— Они забрали у меня лучшее полотно, изготовленное мной собственноручно, номарх, — говорил мужчина с седыми волосами и глубокими морщинами усталости, протягивая оставшиеся обрезки. — Краска стоила мне трёх месяцев работы. Мой сын заболел, и я продавал лен, чтобы купить лекарства в храме Имхотепа.
Он протянул обрезки — всё, что осталось. Жалкие клочья.
Кахур встал. Встал медленно, как если бы тяжесть мира давила на его плечи.
— Получите тройную компенсацию и материалы для новых работ, — приказал он громко, желая поддержать достоинство мастера.
Мужчина упал на колени. Слёзы текли по его щекам.
— Спасибо, номарх. Благословляю вас.
Затем он увидел, как бледнеет охранник, словно готовящийся оправдаться: но выражение лица выдавало убеждённость в собственной правоте. Это была власть, простая и чистая — власть брать потому, что можешь брать.
Это был отголосок власти его отца.
— Приказ исходил от писца Аммона, номарх.
— Я прекрасно осведомлён о происхождении приказа, — прорычал Кахур, демонстративно прерывая Мену. — Суд мой окончателен.
Мену записал распоряжение, но его уголки губ слегка изогнулись вниз — как если бы он вкусил горькое вино.
Третья жалоба была мелкой: паводок разрушил плотину у хозяйства крестьянина, урожай потерян. Он просит помощи. Кахур знал правильный ответ — ответ, который дал бы его отец: «Нет. Это воля Нила, не моя ответственность. Такова жизнь».
Вместо этого Кахур распорядился выдать зерно из резерва.
— Это не экономично, — сказал Мену осторожно. Слово повисло в воздухе, как обвинение. — Номарх, если мы начнём выдавать резервы при каждом несчастье, голод найдёт нас, когда паводок захватит наши собственные поля.
Кахур встал, подошёл к окну, посмотрел на город внизу.
— А если мы позволим людям страдать, когда имеем возможность помочь, то что останется от этого ному? — спросил он, не оборачиваясь. — Пустые поля? Пустые сердца? Или люди, которые ненавидят своего правителя?
Он обернулся.
— Мену, ты помнишь мою мать?
Помощник кивнул. Он помнил.
— Мой отец был жестоким к ней. Он был справедливо жестоким, понимаешь? По закону он имел право. И она боялась его, повиновалась ему, и потом... она умерла.
Голос Кахура дрогнул, но он продолжил.
— Люди, которые испытали доброту, умирают за правителя. Люди, которые испытывают только боль и лишения, молятся о его смерти. Я выбираю быть правителем, за которого люди будут умирать.
Молчание.
Мену положил папирус и встал. Встал очень медленно. Голос его дрогнул
— Знаешь, я постоянно размышляю о числах... Твой отец тоже часто погружался в цифры. Только вот народ запомнил лишь его суровую руку да платит теперь кровью за его решения...