Кахур медленно поднял взгляд. Его голос слегка дрожал, когда он наконец нарушил тишину: — Что же тогда люди будут помнить обо мне?
Мену тяжело вздохнул, глаза устало закрылись: — Надеюсь, память о вашей доброте обойдется им с меньшими муками...
Кахур отвернулся, глядя куда-то вдаль. Что он мог сказать в ответ?
К закату Кахур сбился от количества жалоб. Половину он решил справедливо. Половину мягко. И с каждым решением он чувствовал, как Мену не разделяет его решения.
Завершив приём жалоб, Кахур вновь обратился к Мену:
— Когда приезжает Ясмина? — спросил Кахур, когда аудиенции закончились, и только солнце начало окрашивать западный горизонт в оранжевые и алые тона.
Мену вздрогнул, словно его разбудили среди ночи.
— Завтра, номарх. С первыми лучами солнца. Вся её свита займёт восточное крыло. — Мену сделал паузу. — Её отец просил, чтобы вы приготовили комнату для нее рядом с вашими покоями. Говорит, что это будет знаком уважения к союзу.
Ясмина... Правильный выбор. С этим спорить было бессмысленно. Она была умна — так умна, что при приёмах мужчины забывали, зачем пришли, только слушая её беседы о философии и торговле. Осторожна — ни одного неправильного шага, ни одного необдуманного слова. Воспитана в традициях старины, красива настолько, что даже жёны других номархов завидовали её красоте.
Кахур не мог назвать в ней ни одного недостатка. И именно это его раздражало больше всего.
— Тем не менее она нравится мне, — подумал он, стараясь убедить в этом самого себя. — Спокойно. Правильно. Без лишнего жара. С ней удобно. Мне нравится её компания.
Кахур встал резко.
Проблема крылась вовсе не в самой Ясмине. Она была всего лишь инструментом своего отца — влиятельного торговца, чьё искусство интриг поражало даже опытных политиков. Для него Ясмина стала выгодным вложением капитала, которое должно принести дивиденды в виде власти и влияния. Каждый её жест, каждая фраза служили одной цели — незаметно внушить Кахуру чужие желания, притворившись собственными мыслями.
Брак был решением его отца и Кахур не мог это изменить. И всё же Кахур шёл в этот брак не из слабости, а из долга. Его ному действительно нужен был сильный союз с домом её отца. Налоги, торговля, дипломатия — всё это требовало такого союза. Личное счастье? Это было роскошью.
— Подготовь комнаты, — приказал Кахур, его голос звучал твёрдо и холодно, словно камень.
Мену церемониально поклонился, покидая тронный зал, когда Кахур вдруг спросил:
— Что говорят в городе про храм Хемиа?
Помощник остановился и обернулся.
— Говорят? Ничего необычного, номарх. Жрец благочестив, предан своему богу, не вмешивается в дела мира.
— А что-нибудь странное происходило за последнее время ? Слухи? Посетители?
Мену пожал сухими плечами.
— Может быть, чужестранка. Приехала неделю назад, живёт в храме. Но это не важно для...
При упоминании чужестранки грудь Кахура неприятно сжалась, хотя он не понимал причины своей тревоги.
— Я сам решу, что важно - резко с раздражением и усталостью в голосе сказал Кахур
— Кто эта женщина?
— Не знаю, номарх. Никто не знает.
Кахур едва заметно покачал головой и махнул рукой, заканчивая разговор.
Мену поклонился и вышел, но его скепсис остался в комнате, как жирное пятно на белой стене.
Оставшись один в тронном зале, Кахур смотрел сквозь окна, как город постепенно растворяется в вечерних тенях. Золотые крыши, белые стены, узкие улицы. Где-то там люди жили, любили, умирали, и все ждали, что он сделает правильный выбор.
Только правильный выбор всё чаще оказывался неправильным. Правильность и справедливость — это не одно и то же. И он это начинал понимать. Слишком поздно, чтобы это что— то изменило.
В груди что— то скребло — не боль, а неопределённость. Как если бы мир слегка сдвинулся со своего места, и он один заметил это движение.
Это было странно. Пугающе. Неправильно.
НОЧЬ НА ПУТИ
На улице крепчал летний вечер, разогретый влажным дыханием близлежащего Нила. Каменные плиты мостовой хранили остатки тепла, наполняющего воздух теплом. Кахур шел быстрым шагом, сопровождаемый двумя молчаливыми охранниками, спешащими незаметно следить за порядком.
Их путь пролегал через узкие улочки, полные ароматов уличных лавок и запаха масла, проникающего из храмов. Горожане беседовали группами, смеясь и переговариваясь, жизнь кипела, несмотря на поздний час.