Кахур был одет просто — в белую коноплевую тунику и схенти, поверх накинув тёмный плащ из плотной ткани.
Храм возвышался над городом, как громадный ковчег, выброшенный на берег из далёкого времени. Его стены были из песчаника, который при закате становился цветом запечённого хлеба. Кахур всегда чувствовал холодок, когда смотрел на его стены — не страх, а что— то вроде уважения к чему— то, что старше его самого, что видело деспотов и фараонов, и вероятно пережидает его смерть.
Наконец, они достигли ворот храма. Хемиа встретил его в саду, среди колонн и цветущих лотосов, он был спокоен, с глазами, которые видели больше, чем хотелось бы видеть. Его туника была белоснежной, а на груди висел медальон с символом его бога.
Хемиа приветствовал номарха традиционным поклоном.
— Благословляю ваш приход, номарх, — сказал Хемиа, пряча беспокойство за маской спокойствия. — поклонился он глубоко. — Не ожидал встретить вас в храме ночью.
— Необычные времена требуют необычных встреч, — ответил Кахур. Его голос был тихим, низким, как шёпот, адресованный только Хемиа.
Кахур вошел в прохладные залы храма, наслаждаясь прохладой после жары улиц. Священные надписи на стенах сопровождали его шаги, создавая особый настрой для предстоящего разговора.
Они оказались в маленькой комнате с высокими потолками, источавшей специфический аромат благовоний. Над головами тянулись картины, иллюстрирующие суд богов, а светильник тускло освещал неподвижные фигурки служителей.
— Мемфис рушится у меня на глазах, народ страдает. - заговорил Кахур мрачно, сидя на простом деревянном кресле.
Я делаю правильные решения, но люди страдают ещё больше. А мой помощник Мену смотрит на меня, как если бы я был предателем. — Что мне делать, Хемиа?
Хемиа слушал внимательно , не перебивая. Затем тихо ответил: Его лицо было спокойным, как каменное изваяние фараона.
— Решение находится в вашем сердце, номарх. Вспомните уроки вашего отца. Он действовал жесткой рукой, наводя порядок ценой боли. Ваша цель — удержать народ от страданий, сохранив равенство и честь.
Кахур выпрямился, чувствуя напряжение в груди:
— Мой отец, — продолжил Кахур, голос его содрогнулся, но только слегка, — был тираном. Он был уверен, что правильность и жестокость — это одно и то же. Он был жестоким, и люди боялись его. Они повиновались. Они строили, они воевали, они улыбались, когда он проходил, и всё потому, что боялись одного удара его руки. Может быть, это и есть единственный верный вариант?
Хемиа ответил мягко, склоняя голову:
— Вы боитесь повторить его ошибки, — спокойно сказал жрец, встав и подойдя к одной из стен святилища.
— Я боюсь, что я уже повторяю, — возразил Кахур. — Просто другим способом. Я мягче на словах, но мои приказы убивают так же эффективно, как его. Людей не волнует, произносил ли я слова с любовью в голосе — они умрут одинаково.
Хемиа встал и прикоснулся пальцем к одному из символов на стене - казалось, тот загорелся.
— Баланс нарушен, — сказал он тихо. — Не в вас, номарх. В мире. Когда сила становится слишком тяжелой для одного человека — даже для правителя — земля начинает под ней трещать. Основы колеблются. Боги видят это. И они готовят решение.
Кахур почувствовал щекотку в позвоночнике. Предчувствие. Как перед бурей. Это напоминало ему о разговорах его отца с убийцами перед тем, как те уходили в ночь выполнять приказы. Не прямое проклятие, но смертельное, всё же.
— Что за решение? — Кахур встал. — Не говори мне загадками, жрец. Я не люблю загадки.
— Вы узнаете, когда придёт время. — Хемиа не обернулся. — Может быть, завтра. Может быть, позднее. Но решение уже близко.
— Я не буду пешкой в твоей игре, Хемиа, — предупредил он. — Я не буду инструментом богов, если это означает, что я потеряю контроль над собственной судьбой.
— Вы никогда ею не были, номарх. — Жрец повернулся, и в его глазах была такая честность, что Кахур почти поверил. — Боги не играют в игры. Они вмешиваются, когда это необходимо. Вы поймёте разницу, когда это произойдёт.
Кахур вышел из святилища в сад. Ночь была тёплая, полна звуков — сверчков, ночных птиц, далёкого шума нома, который никогда полностью не засыпал. Он бродил по саду, думая о словах жреца, о нарушении баланса, о решении, которое готовят боги, когда услышал звук.
Тихий. Но явный. Как если бы кто— то упал.
Всплеск воды. Шипение воздуха.
В ТЕМНОТЕ САДА
День выжал из меня всё, оставив в жилах глухой гул едва сдерживаемой силы. Хемиа требовал точности, контроля, а мои пальцы дрожали не от страха, а от напряжения — магия струилась сквозь них, словно горячий металл, и всякий раз, когда я утрачивала концентрацию, эта сила рвалась наружу резким, грубым, унизительным толчком. «Ещё раз», — произносил он равнодушно, и что-то внутри меня ломалось, будто зверёк, зажатый в угол.