Ночная прогулка казалась единственным спасением. Я брела по саду словно во сне, позволяя прохладному воздуху остудить раскалённую кожу. Запахи цветов — густые, влажные, почти дурманящие — окутывали меня, переплетаясь с ароматом моего собственного пота и той странной искрящейся дымкой, которой магия покрывала волосы. Луна светила так низко, что казалось, можно дотянуться и коснуться её холодного свечения. Листья под ногами были мокрыми, скользкими, живыми.
Пруд встал передо мной неожиданно — чёрное зеркало, отражающее звёзды. И посреди него... цветок. Огромный, невозможный, похожий на кувшинку из детских книжек. Лепестки его светились — мягким, голубоватым светом, который не мог быть светом луны. Магическим светом.
Я замерла, глядя на него. Что-то в груди натянулось, как тетива. Абсурдное, детское желание: достать его. Доказать себе, что в этом мире безумия я всё ещё могу просто взять что-то красивое.
Я наклонилась к краю, вытянув руку. Пальцы дрожали — от усталости, от перенапряжённых нервов, от того гула силы, что всё ещё крутился в груди. Вода была совсем близко...
Нога соскользнула.
Тьма, холод, паника. Вода сомкнулась над головой, выбив из лёгких воздух. Я метнулась к поверхности, но платье тянуло ко дну. Господи, я сейчас утону в декоративном пруду, и мой некролог будет самым идиотским в истории.
И тогда браслеты взорвались жаром. Не привычной рябью — ослепительной, рвущейся изнутри вспышкой. Всё тело пронзила вибрирующая струна, натянутая до предела и бьющаяся в такт чужому, яростному сердцебиению. Это было физически — словно меня схватили за самое нутро и дёрнули.
Рука. Чья-то сильная, неумолимая рука вцепилась мне в запястье и рванула наверх с такой силой, что плечо хрустнуло. Я вылетела из воды, вдохнула ночной воздух с хлюпающим всхлипом — и мы рухнули на камни.
Его грудь накрыла мою мокрую тунику, локоть упёрся в рёбра, колено оказалось между ног. Его тело было твёрдым, горячим и мокрым. Его дыхание обожгло мою щёку, на секунду мир сократился: до паники, до грубой близости, до оглушительного гула в крови, где теперь бились два сердца.
Инстинкт сработал раньше стыда. Я рванулась, оттолкнув его ладонями от груди, и откатилась по мокрому камню.
— Руки прочь! — мой голос сорвался на визг, но тут же перешёл в острый сарказм. Сердце колотилось где-то в горле. — Прекрасно, сначала тонешь в святом пруду храма, теперь ещё и кто— то нагло пытается облапать тебя прямо посреди ночи! Это что, традиция? Я не знала, что в стенах храма бродят похотливые мужчины!
Он поднялся. В лунном свете я видела только силуэт: высокий, широкоплечий, волосы, слипшиеся на скулах. И глаза — два узких уголька, впившихся в меня с такой концентрацией, что по спине побежал холодок. Это не был взгляд стража. Это был взгляд хозяина, застигшего нарушителя.
— Что ты здесь делаешь? — его голос был низким, хриплым от недавнего усилия. — Ночью. Одна.
Вопрос прозвучал как обвинение. И от этого внутри всё вскипело. Страх сменился яростью. Я встала, отряхивая мокрые, дрожащие руки.
— Что делаю? Тону, очевидно же! — я выплюнула слова, чувствуя, как от злости перехватывает дыхание. — А потом меня чуть не раздавил какой-то... горный бык, выскочивший из темноты! Вы кто вообще такой? Садовник с манией спасательства?
Ложь. Я уже понимала, что он не садовник. По его осанке, по властности в голосе, по этому чёртову гулу под кожей, который только усиливался от его близости. Но признать это вслух — значило проиграть. Значило показать, что я напугана не только падением, а чем-то гораздо большим.
Он шагнул вперёд. Я отступила, спина упёрлась в холодный край бассейна.
— Тебе не следовало здесь быть, — сказал он тише. Его взгляд скользнул по моей мокрой тунике, прилипшей к телу, и мне вдруг стало дико стыдно за эту непрошеную откровенность. Я скрестила руки на груди.
— О, извините, я не знала, что у пруда, есть график посещений для посторонних! — сарказм был моим последним щитом. — Может, табличку повесите? «Купание для местных деспотов, посторонним — вход воспрещён»?
Его лицо, освещённое луной, исказила какая-то сложная гримаса. Не злость. Что-то вроде... изумлённого раздражения. Никто, видимо, с ним так не разговаривал.
— Ты наглая, — произнёс он беззлобно, как констатацию факта.
— А ты — тяжёлый, мокрый и совершенно несносный! — парировала я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. И не только от злости. От его пристального взгляда и от того, что стоял так близко.