— Номарх? — голос Мену, ровный и сухой, как папирус, вывел его из раздумий.
Помощник стоял, держа свиток, и его взгляд был красноречивее любых слов: «Вы опять не здесь».
— Продолжай, — буркнул Кахур.
— Отчёт с северных окраин, — Мену развернул свиток. — В деревне у высохшего рукава… иссяк колодец. Не просто высох. Вода в нём почернела и стала горькой. Скот, который пил из него, пал. Люди в страхе. Говорят, о… дурном знамении.
Чёрная вода. Кахура вдруг пронзила ассоциация: чёрная гладь бассейна в саду и всплеск в ней. Но там была она. И вода была чистой.
— Отправь жрецов Имхотепа, — приказал Кахур. — Пусть очистят и освятят колодец. Выдели зерно из резервов для пострадавших.
Мену сделал пометку, но губы его сложились в тонкую, неодобрительную линию.
— Номарх, если мы будем раздавать зерно по каждому дурному знаку…
— Мы будем раздавать зерно, когда людям грозит голод, — резко оборвал его Кахур. — Или ты предлагаешь мне сказать им, что их беда — «воля богов», и пусть вымирают?
Мену опустил голову, но его молчание было красноречивым. Таким же, как молчание отца в подобных ситуациях. Молчанием, которое говорило: «Слабость. Чувства. Ошибка».
В этот момент к нему бесшумно подошел Карет. Его лицо, обычно оживлённое насмешкой, сейчас было серьезным.
— Интересные новости из храма, — прошептал он, наклоняясь так, чтобы слышал только Кахур. — Наша таинственная чужестранка сегодня дебютирует в качестве оракула. Хемиа выставляет её на суд над двумя торговцами.
Говорят, она будет «видеть нити правды». — Карет усмехнулся, но в его глазах была не шутка, а любопытство. — Не желаешь взглянуть инкогнито?
Интересно, как она будет это делать — будет крутить хрустальный шар или выпускать дым из ушей?
Кахур почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Не просто интерес. Что-то более острое. Предчувствие? Или то самое натяжение, которое он чувствовал с тех пор, как встретил её взгляд.
— Мену, — сказал он, не отводя взгляда от Карета. — Перенеси остальные аудиенции на послеполуденное время.
— Но, номарх… — начал Мену.
— Перенеси, — повторил Кахур, и в его голосе прозвучала та сталь, которая заставляла умолкать советников. Он встал. — Карет, пойдём. Посмотрим, на что способна наша… гостья.
Я стояла в боковой нише зала суда, чувствуя себя идиоткой. На мне было то самое парадное платье с золотым поясом, волосы были убраны в сложную, но тугую причёску, которая, как я подозревала, должна была символизировать мудрость, а на деле лишь вызывала головную боль.
Хемиа, облачённый в свои лучшие жреческие регалии, тихо говорил мне последние наставления, которые с трудом укладывались в моей больной голове.
— Ты не должна называть имя виновного, — шептал он. — Ты должна лишь… направить их. Задай вопрос, который приведёт их к истине. Сила подскажет тебе, какой.
— Отлично, — прошептала я в ответ. — А если сила подскажет мне спросить, не родственник ли один из них марсианину, я должна это озвучить?
Хемиа лишь вздохнул.
— Доверься интуиции, Элис. Она подскажет правильный путь.
«Цирк, — подумала я.».
Занавесь отодвинули, и я вышла в зал. Десятки глаз уставились на меня. В центре стояли два мужчины — один полный, с браслетами на запястьях, другой — тощий, с лицом, иссечённым морщинами.
Спор шёл о партии льна: один обвинял другого в подмене качественного товара на гнилой. Стандартная тяжба.
Я села на низкое сиденье рядом с Хемиа, и мои ладони вспотели. «Хорошо, Элис. Ты физик. Ты умеешь видеть паттерны. Считай это… анализом данных. Невербальными сигналами. Микроэкспрессиями».
Но как только я взглянула на спорщиков, всё изменилось.
Я не увидела микровыражения. Я увидела нити.
От каждого мужчины тянулись тончайшие светящиеся волокна — у одного густые и переплетённые, как старая паутина, у другого — рваные, нервные. И эти нити сплетались между собой в узел конфликта.
А ещё… от полного торговца тянулась едва заметная, липкая тёмная ниточка, уходящая куда-то в толпу. Она пахла… гнилью, страхом и … ложью.
Мой внутренний голос, обычно саркастичный, замолк. Вместо него заговорило что-то другое. Что-то спокойное и уверенное.
Я подняла руку. В зале затихли.