Он увидел меня в дверях. Его глаза расширились.
— Уходи! — проревел он.
Но я уже не могла уйти. Я чувствовала структуру этого кошмара. Это был не хаос. Это был узел — туго закрученный клубок ненависти, жестокости и вины, сплетённый из памяти его отца и направленный на него. И мой дар отчаянно тянулся к этому узлу, чтобы распутать его.
Я не знала, как. Но я могла чувствовать.
— Держись! — крикнула я ему, не знаю зачем. И закрыла глаза, отключив зрение, чтобы лучше видеть внутренним.
Я увидела его. Не тело, а светящуюся, яростную нить его воли, опутанную чёрными волокнами. Увидела точку, где они сплетались — старую рану в его душе, связанную с отцом. И я потянулась к ней. Не физически. Силой того самого «катализатора».
Я не атаковала тени. Я начала мысленно распутывать тот узел.
Представляла, как чёрные нити ослабевают, теряют связь с фреской, с прошлым. Это было мучительно трудно, как пытаться развязать Gordian knot зубами. Каждая нить была пропитана болью.
Кахур, почувствовав изменение, не отступил. Он, наоборот, сделал шаг вперёд, к центру сплетения, к фреске. Его меч вспыхнул в свете ламп, описывая дугу, и в этот миг я нашла слабое место — не в тени, а в самой памяти, в том, как она была привязана к нему.
— Теперь! — выдохнула я.
Он вонзил клинок не в тень, а в стену под самой фреской, в каменное лицо отца-завоевателя. Раздался не грохот, а тихий, печальный звон, будто лопнула струна.
И в тот же миг наши амулеты — мои браслеты и его печать — вспыхнули в унисон. Не ослепительно, а ровным, тёплым, золотым светом, который заполнил комнату. Он не гнал тени. Он их… растворял. Как солнце растворяет утренний туман. Тени зашипели, рассыпались на чёрные пылинки и исчезли.
Свет погас. В комнате стояла тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, покрытые пылью и потом, в лучах разбитых ламп. Он опустил меч, смотря на меня с таким выражением, которого я раньше не видела: потрясение, усталость и…. Но что-то в глубине его глаз оставалось острым, как натянутая тетива.
— Ты… почувствовала? — спросил он хрипло, но в его голосе уже прорезалась привычная жёсткость, возвращающая его из состояния бойца в состояние правителя.
— Да, — просто ответила я. Горло пересохло. — Это как… обратная связь. Ты в опасности — я это точно знала.
Он кивнул, медленно проводя рукой по лицу. Его взгляд скользнул по моим запястьям, где браслеты ещё слабо теплились, к разбитой фреске отца, к рассеянным теням.
— Они атаковали через память. Через отца. — Его голос был глух. — А ты… распутала это. Слишком вовремя.
В этих последних двух словах прозвучала сталь. «Слишком вовремя». Это была не благодарность. Это был вопрос.
— Мы распутали, — поправила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок от его тона. — Твой удар дал точке приложения. Без него я бы только гладила узел по голове. Или стала бы его следующей мишенью.
Он не ответил сразу. Стоял, глядя на меня, и в тишине комнаты я почти слышала, как шестерёнки в его голове проворачиваются, выстраивая и тут же опровергая версии.
Версия первая: она жертва и союзник.
Версия вторая: она приманка. Часть плана. Как доказать, что эта атака не была спектаклем, чтобы завоевать доверие?
— Значит, нам нужно научиться этим пользоваться, — наконец сказал он, и это прозвучало уже как холодный, стратегический вывод. — Прежде чем они найдут способ разорвать связь, убив одного из нас. Или прежде чем эта связь станет оружием против меня в чужих руках.
Он подчеркнул последние слова, его взгляд стал тяжёлым, изучающим. Это был не просто вывод. Это было предупреждение.
— Завтра начнём, — резко объявил он, переходя в режим действия, чтобы отсечь мучительные сомнения. — Ты будешь учиться контролировать это. Я буду учиться... чувствовать то, что чувствуешь ты. Чтобы отличить правду от ловушки.
Он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё несказанное. Потом, почти против воли, сквозь зубы выдавил:
— И ... спасибо. Что пришла.
Он почти улыбнулся. Почти. Потом взгляд его стал серьёзным.
Благодарность прозвучала вынужденно. Он благодарил за действие, но не за мотив. Он повернулся, отдавая приказ невидимым стражам за дверью усилить охрану, и его спина снова стала непроницаемой стеной.
Я ушла, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется не тяжёлой уверенностью, а ледяным осознанием. Да, мы были в одной лодке. Но он всё ещё проверял, не течёт ли эта лодка там, где я сижу, и не держу ли я в руках шило вместо весла.