Я запнулась, сражённая собственной вспышкой откровенности. Воздух вырвался из меня.
Он замер. Его ярость не утихла, но преломилась, стала другой. Глубокой, тихой, опасной.
— Потому что что? — спросил он тише. Его глаза в полумраке комнаты блестели, как у хищника.
Я не ответила. Не могла. Стыд, гнев, страх и что-то ещё, тёплое и непрошеное, сковали горло.
Он поднял руку, и я вздрогнула, ожидая удара. Но он лишь грубо, почти небрежно, провёл большим пальцем по золотистому ожогу на моём запястье. По своей печати. Похожий след пылал и на его руке.
От прикосновения по телу пробежала волна — не боли. Электричества. Глухого, мощного, заставляющего сердце биться в гулком, тяжёлом ритме.
— Ты разрушила всё, — прошептал он, и его голос внезапно сорвался, стал хриплым. — Все планы. Все договоры. Осталось только это. Эта… связь.
Его рука скользнула с моего запястья на щёку. Ладонь была шершавой, горячей.
— И я ненавижу тебя за это, — сказал он, наклоняясь так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. — Ненавижу, потому что теперь у меня нет выбора.
И он поцеловал меня.
Это не было нежностью. Это был захват. Грубый, отчаянный, лишённый всякой нежности — будто он пытался доказать что-то себе, мне, всему миру. Его губы обжигали, руки впились в мои бока, прижимая так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждое напряжение. Я попыталась оттолкнуть его, но он лишь глубже погрузил пальцы в мои волосы, откинув голову назад, открывая шею для его губ, которые спустились ниже — к ключице, к месту, где бешено стучал пульс.
Какой-то предательский трепет пробежал по коже. Гнев начал таять, превращаясь во что-то горячее, густое, опасное. Моё тело, вопреки кричащему разуму, откликнулось. Руки сами поднялись, впились в его плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, потому что мир кружился. Я ответила на поцелуй — не лаской, а встречной яростью, тем же отчаянием, той же жаждой доказать, что я не просто пешка. Это была битва— битва, в которой не было победителей, только два проигравших, запутавшихся в паутине собственного отчаяния и этого невыносимого притяжения.
Он сорвал с меня накидку, ткань бесшумно соскользнула на пол. Его губы вернулись к моим, и в этот миг я поняла — он теряет контроль. Мы оба теряем. И эта мысль пронзила меня страхом, чистым и острым. Страхом не перед ним, а перед тем, что произойдёт, если мы продолжим.
В тот миг, когда его рука скользнула ниже моего пояса, а губы нашли мои, я собрала остатки воли в кулак — и укусила его за губу. Не игриво, не случайно. Со всей силы, пока не почувствовала солоноватый привкус крови на языке и не услышала его резкий, сдавленный вскрик.
Он отпрянул, как от удара кинжалом. Мы стояли, тяжело дыша, разделенные сантиметрами, которые казались пропастью. Капля крови выступила на его разбитой губе, чёрной в полумраке комнаты. В его глазах бушевало море эмоций: шок, ярость, недоумение и… разочарование.
— Я не твоя добыча, — выдохнула я, и голос мой хрипел от нахлынувших чувств. — И не утешение для разгневанного правителя. Не прикасайся ко мне, пока не решишь кто я. Ты теперь моя собственность, по закону богов и людей. Разве не этого ты хотела?
Этот удар пришёлся точно в цель. Я почувствовала, как всё внутри сжимается от боли. Я отступила на шаг, мои ноги дрожали, но я держалась прямо. Всё тело горело — и от его прикосновений, и от стыда за свою собственную ответную слабость.
Я оттолкнулась от стены и сделала шаг к центру комнаты, показывая спиной, что разговор окончен. Я ждала, что он снова взорвётся, схватит меня, вышвырнет.
Но он просто стоял. Молчал. Дышал тяжело и ровно, как бык после боя.
Он медленно провёл тыльной стороной руки по губе, глядя на кровь. Потом поднял на меня взгляд. Ярость в нём угасла, сменившись ледяной, пугающей пустотой.
Потом я услышала его шаги — тяжёлые, резкие. Он не пошёл ко мне. Он направился к двери.
— Спи тут, — бросил он через плечо. — Эти покои теперь твои. Наследство, которое ты так хотела. Наслаждайся.
Дверь открылась и захлопнулась с таким грохотом, что задрожали светильники. Я осталась одна в огромной, чужой комнате, пахнущей им. На запястьях пылали золотые ожоги. Губы всё ещё горели от его поцелуя и моей же собственной крови — или его? Я не была уверена.
Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к его ложу. Не было слёз. Была только пустота и острый, ясный холод в груди. Он ушёл. И от этого было не легче. Было правильно. Между союзниками по несчастью, которые ненавидят друг друга…
Но где-то глубоко внутри, под всеми этими правильными мыслями, тлела искра чего-то другого. Стыдного. Желания, чтобы он вернулся. Чтобы этот поцелуй был не о собственности, а о чём-то настоящем.