«Заткнись, — приказала я себе. — Ты и так натворила достаточно. Теперь твоя задача — выжить. А выживают в одиночку».
Я осталась сидеть на холодном каменном полу в покоях номарха, в тишине, нарушаемой только биением собственного сердца и тихим, назойливым жжением на запястье — печатью союза, основанного на лжи, магии и взаимной ненависти. И, возможно, на чём-то ещё. На чём-то, для чего у неё, физика, изучавшего природу вещей, не было ни формул, ни названия. Только тихое, неумолимое горение в месте, где сходились их золотые ожоги.
Глава 8. Прах отцовских амбиций
КАХУР
Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что, казалось, по стенам дворца побежали трещины. Но это был лишь отголосок того разлома, что прошёл у меня внутри. Я шёл по коридорам, не видя их. В ушах стоял гул — не от криков в храме, а от тишины, что наступила после. Тишины, в которой отчётливо звучал голос отца: «Слабость. Чувства. Ошибка».
Он был бы прав на все сто. Я совершил все три.
Я не пошёл в зал, куда, наверное, уже стекались перепуганные советники. Я направился в кабинет отца — который занял после его смерти и так и не смог сделать своим. Здесь всё ещё пахло им: сухим папирусом, кедровым маслом для оружия и холодной, непробиваемой уверенностью.
Я запер дверь и прислонился к ней спиной. Только сейчас дрожь, которую я сдерживал всем телом, вырвалась наружу. Руки тряслись. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не вернула фокус.
Перед глазами стояла она. Не та, что сейчас в моих покоях — разъярённая, с глазами полными предательского огня. А та, что в храме: в платье цвета пепла, стоящая у колонны. Посторонняя. Растерянная и такая …. И та золотая молния, что связала нас на глазах у всего нома. Не ритуальный шнур, не символ — а печать, выжженная магией в плоти.
Я сорвал с груди пектораль — тяжёлую, инкрустированную лазуритом, символ власти номарха. Швырнул её на стол. Она заскользила, сметая свитки, и с глухим стуком упала на пол. Проклятая вещь. Проклятый амулет на её обратной стороне, который сейчас жёг кожу слабым, но назойливым теплом.
Её слова впились в мозг острее, чем её зубы в губу. Кровь ещё сочилась, привкус меди и соли смешался с горечью поражения. Мы стали собственностью непонятной магической связи. Пленниками узла, который завязали боги, а дёрнула за него она.
В дверь постучали. Три чётких, неторопливых удара. Узнал бы их из тысячи.
— Войди, Карет, — процедил я, не отрываясь от взгляда в темноту за окном.
Он вошёл без обычной шутливой небрежности. Его лицо было серьёзным, глаза — оценивающими.
— Ну, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Это было эффектно. Жаль, я не взял с собой угощение, чтобы оценить зрелище по достоинству. Отца Ясмины, говорят, чуть не хватил удар. Его увезли в покои. Сама же Ясмина … — он сделал паузу, — …уже собирает вещи. Потребовала караван на рассвете. Молча. Словно готовится к войне, а не к отъезду.
— Пусть уезжает, — буркнул я. Голос звучал хрипло. — Её приданое, всё, что было оговорено — отправить с ней. В двойном размере. Из моей личной казны.
Карет присвистнул.
— Щедро. Дорогое удовольствие — публичное унижение влиятельнейшего писца в Верхнем Египте. Двойное приданое скрасит обиду, но не загладит вину. Он будет мстить. Не открыто, нет. Но каждое зерно, что застрянет в жерновах его мельниц, каждая задержка судна с моими товарами… Ты сам создал себе врага, Кахур.
— У меня и так были враги, — отрезал я. — Теперь просто прибавился один, чьё лицо я знаю.
— А знаешь ли ты лицо своей новой жены? — спросил Карет тихо. — Той, что сейчас сидит в твоих покоях и, если я правильно прочитал сцену ухода, не разделяет твоего восторга от божественного вмешательства?
Жаркая волна — стыд, ярость, воспоминание о её губах — подкатила к горлу. Я отвернулся.
— Она — инструмент. Опасный, неконтролируемый. Но инструмент. Связь работает. Прошлой ночью… Она чувствует угрозы. Возможно, сможет указывать на них.
— Прекрасный план, — кивнул Карет. — Жениться на живой тени Маат, что вынюхивает неправду лучше шакала Анубиса. Романтично. Только вот инструмент, как я заметил, имеет привычку бить по рукам того, кто пытается им воспользоваться. И кусаться.
— Заткнись, Карет.
Он замолчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Он ждал объяснений, которых у меня не было. Никаких, кроме той животной, ярости, что вскипела во мне, когда я увидел, как рвётся обряд. И того ещё более иррационального порыва — не дать этому золотому свету угаснуть, утвердить его, сделать ее своей, вопреки здравому смыслу.