Моё отражение в этой тёмной воде дрожало: бледное лицо, тени под глазами, губы, которые до сих пор помнили грубость его поцелуя и медный привкус крови. Его крови. Крови, которую я пролила.
— Не упади, — раздался за моей спиной голос.
Я вздрогнула. Обернулась.
Он стоял в тени плакучей ивы, и на нём была туника из грубоватого льна — сидела …бомбически. Пара тёмных прядей небрежно спадала на лоб, и я с глупой, острой чёткостью представила, какими они должны быть на ощупь.
А глаза… При дневном свете они были не просто тёмными, а цвета старого, выдержанного дуба, с мелкими золотыми вкраплениями вокруг зрачков. И сейчас в них не было ни царственной спеси, ни вчерашней ярости. Была просто усталость, такая человеческая, понятная усталость, что у меня внутри что-то беспомощно дрогнуло. И замерло.
А я стояла, пытаясь сохранить на лице маску безразличия, но всё моё нутро кричало. Я в беде. В самой настоящей, стратегической, безвыходной и такой обаятельной беде.
— Я усвоила урок, — буркнула я, отворачиваясь. — Падать — больше не буду.
Он не ответил. Прислонился к дереву. Тишина между нами была густой, неловкой, полной всего несказанного вчера вечером. Я чувствовала его присутствие кожей — и не только потому, что он стоял в трёх шагах. Связь тихо пульсировала, как заживающая рана.
— Ты чувствовала? — спросил он наконец. Глупо было делать вид, что я не поняла.
— Как будто на мою нервную систему совершили налёт с применением тяжёлой артиллерии, — сказала я. — Да, почувствовала. Поздравляю, наша связь перешла на новый уровень интимности. Теперь с совместными паническими атаками.
Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Почти вызов.
— Пригодится.
— Замечательно, — парировала я. — Кажется я установила новый рекорд по количеству жизненных провалов в единицу времени. Он оттолкнулся от дерева и подошёл ближе. Остановился рядом со мной. Не касаясь. Но близко. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его дыхание. И сквозь связь — тот же стальной стержень, но теперь прикрытый слоем усталой, тяжёлой мысли.
— Завтра на совете будет один человек, — начал он, не глядя на меня. — Ахмос. Отвечает за амбары, налоги, зерно. Говорит, что из-за засухи нужно обложить данью даже мышей в полях.
Я почувствовала, как в груди, словно в ответ на это имя, дёрнулась короткая, неприятная судорога. Не его эмоция. Моя. Интуиция.
— И ты хочешь, чтобы я… оценила его? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я хочу, чтобы ты увидела его намерения. Не слова. Суть. — Он наконец повернулся, и его взгляд был подобен отполированному чёрному кремню. — Завтра ты будешь там. В тени. Ты будешь смотреть. Мне нужно знать, за кем он стоит.
— Хорошо , — выдавила я, чувствуя, как где-то на периферии сознания уже змеится тонкая, тёмная нить, связанная с этим «Ахмосом».
— Посмотрим, что из этого получится, — заключил он. — Завтра.
Тишина снова натянулась, но теперь в ней вибрировала эта новая, общая задача. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, лишённый вчерашней слепой ярости. Его взгляд на мне был тяжёлым, изучающим, но уже без слепой вчерашней ярости. В нём появилось что-то иное — что-то, от чего по коже побежали мурашки, а в животе ...
Он оценивал меня. Его взгляд был пристальным, жарким, лишённым всякой спешки. Так смотрят на то, что хотят рассмотреть подробнее. Запомнить.
Во рту пересохло. Я заставила себя не отводить глаз, не показывать, как этот взгляд, будто раскалённый след пальца, медленно проходит по моим нервам. Но тело предательски выдало меня — лёгкой дрожью в коленях, внезапной нехваткой воздуха. Он это видел. Не мог не видеть.
— Ты дрожишь, — произнёс он тихо. В его низком голосе не было насмешки, лишь констатация факта. Как будто обнаружил новое, неожиданное свойство у уже знакомого предмета.
— От холода, — выпалила я первое, что пришло в голову, хотя воздух был густым и тёплым, как парное молоко.
Уголок его губ дрогнул. На этот раз определённо — улыбка. Короткая, едва заметная, но от того лишь более опасная.