— Конечно, — согласился он, слишком уж легко, и его взгляд наконец отпустил меня, вернувшись к воде. Но напряжение между нами не исчезло. Оно лишь сменило форму, стало плотнее, осязаемее. Как будто в саду стало на одного незримого свидетеля больше.
Его согласие прозвучало как приговор. «Конечно». Он не верил ни единому моему слову, и это было унизительно, но ещё унизительнее было то, что мой собственный организм сдал все позиции без боя. Я стояла, чувствуя, как жар поднимается от груди к щекам, и надеялась, что в этот полуденный зной — это можно списать на солнце.
Он, казалось, уже забыл о разговоре, рассматривая что-то на поверхности воды.
Я решила, что пора уходить. Сделала неловкий шаг назад — и как всегда бывает в таких ситуациях… моя нога нашла единственную скользкую плитку у края канала. Тело на мгновение потеряло равновесие.
Я не упала. Даже не качнулась по-настоящему, его реакция была мгновенной. Он не схватил меня за руку, его ладонь легла мне на поясницу, чуть выше талии. Плотно, уверенно, почти невесомо. Тепло от его прикосновения пронзило тонкую ткань туники, словно она и не существовала.
Мы оба замерли. Его пальцы слегка вжались в плоть, стабилизируя, удерживая. Дыхание у меня перехватило. Это был уже не жест спасателя. Это было что-то… другое. Притязательное. Интимное.
— Кажется, твой урок усвоен не до конца, — проговорил он тихо, и его губы оказались совсем рядом с моим ухом. Голос был низким, вибрирующим, как далёкий гром перед бурей.
Я не смогла вымолвить ни слова. Вся моя наука, вся ирония, весь сарказм испарились, оставив только это — жар его ладони на спине и дикий, нелепый трепет где-то под рёбрами.
Он медленно, слишком медленно, убрал руку. Но не отошёл. Его взгляд снова упал на меня, и теперь в нём читалась уже не просто оценка, а понимание. Понимание того эффекта, который он производит. И, кажется, странное удовлетворение от этого.
— Возвращайся во дворец, Элис, — повторил он своё прежнее распоряжение, но теперь это звучало не как приказ, а как… предложение. Скрытое обещание чего-то. — Солнце.
На этот раз я не стала ничего отвечать. Просто кивнула, развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине жгучий след от его ладони, будто он выжег на мне свою печать заново. И с каждой паршивой, дрожащей ступнёй внутри звучала одна и та же мысль, ясная и неумолимая:
Это уже не война. Это что-то гораздо хуже.
И самая страшная часть заключалась в том, что часть меня — та самая предательская, теплеющая часть — уже не хотела, чтобы это прекращалось.
Дверь в мои покои захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком. Я прислонилась к прохладной древесине, словно пробежала не через пол-дворца, а через всю пустыню. Ладонь сама потянулась к тому месту на пояснице, где еще пять минут назад лежала его рука. Кожа под тонким льном будто все еще горела.
Я оттолкнулась от двери и подошла к чаше с водой. Плеснула себе в лицо. Холодная влага ненадолго приглушила внутренний пожар.
«Сосредоточься, Элис. Завтра. Совет.».
Я зажмурилась, пытаясь нащупать внутри тот самый «инструмент», который позволил мне увидеть порчу на венце. Тогда это был всплеск отчаяния и ярости. Сейчас нужна холодная, острая точность. Как скальпель.
В памяти всплыли тренировки с бабушкой. «Интенция, детка, — говорила она, растирая в пальцах сухие листья шалфея. — Это не мысль и не чувство. Это семя действия, спрятанное в самом сердце. Ищи семя».
Что за семя мог носить в себе человек, жаждущий обложить налогом мышей в голодный год? Жадность? Страх? Или что-то другое?
Меня вывел из раздумий тихий стук. На пороге стояла Нефрет с подносом — лепешки, фрукты, кувшин с пивом.
— Номарх приказал, чтобы вы хорошо поели … — она запнулась
— Спасибо, Нефрет, — сказала я, и голос мой прозвучал устало, но уже без дрожи.
— Послушай. Что люди говорят об Ахмосе? Не о его решениях, а о нем. Как он смотрит на других? Как смеется?
Она задумалась, осторожно расставляя еду на столе.
— Он… не смеется, госпожа. Глаза у него быстрые, как у птицы. Все высматривают. А пальцы… — она сжала собственную руку в кулак, — …они у него всегда в движении. Как будто что-то подсчитывают даже во сне.
Высматривают. Подсчитывают… Хорошо, это уже образ. Это точка, за которую можно зацепиться завтра.
Когда она ушла, я осталась одна в наступающих сумерках. Тихое эхо связи на задворках сознания не умолкало. Не гнев, не ярость. Что-то сосредоточенное. Напряженное. Он тоже готовился.
А в это время, в прохладных, пропитанных запахом кедра и власти покоях номарха Сепат-Уаджита, Птахотеп разламывал глиняную печать на пергаменте. Его толстые, украшенные перстнями пальцы медленно скользили по строчкам. Глаза, маленькие и пронзительные, как у мангуста, сузились, а потом загорелись холодным, хищным огнем.