Потолок галереи опирался на ряд колонн, и каждая из них была не просто архитектурным элементом, а целым произведением искусства. Они были высокими, стройными, с капителями, расписанными с такой тонкостью, что казалось, художник работал не кистью, а волосом ангела.
На одной капители — цветы лотоса, развернутые вверх, каждый лепесток окрашен в разные оттенки: от снежно-белого до нежного розового, с центром, который казался жидким золотом, капающим вниз. Под лотосами — пучки папируса, связанные золотыми нитями... символ союза неба и земли, цветка и письма.
На другой капители — птицы в полёте, пойманные в момент отрыва от земли: крылья расправлены настолько динамично, что кажется, вот-вот ударят по воздуху и взлетят. Это были не просто птицы — это были ибисы, соколы, и какие-то фантастические существа, невиданные в природе, с головами женщин и телами птиц. Каждая птица была ориентирована в направлении движения света — утром они смотрели на восход, в полдень парили выше, вечером спускались вниз.
Третья капитель была покрыта символами — не обычными иероглифами, а чем-то более сложным: переплетение линий, которые мои музейные лекции давно уже распределили по категориям (жизнь, вода, солнце, смерть, возрождение), но здесь эти символы были живыми, движущимися. Под разными углами света они казались то одним, то другим — то это было солнце, то колесо судьбы, то глаз всевидящего бога.
Между колоннами висели занавеси из ткани — льняной, древней, настолько тонкой и прозрачной, что казалась сплетённой из воздуха, а не из волокон. Она была белой, но не мёртвой белизной, а живой, с едва заметными оттенками: местами жёлтой от времени, местами синей от теней, которые отбрасывали растения за окнами. На ткани были вышиты — не нарисованы, а именно вышиты, тончайшей нитью, — узоры: волны, звёзды, геометрические фигуры, которые повторялись, как молитва, раз за разом.
Ветер шевелил эти занавеси, и получалось впечатление, что коридор дышит — медленно, ритмично, как живое существо. Полосы света и тени чередовались, падая на пол, на стены, на мою кожу, создавая ощущение, что я прохожу не просто через помещение, а сквозь какой-то сложный ритуал, где каждый шаг должен совпадать с биением невидимого сердца.
От занавесей пахло не только древней тканью и высохшей краской, но и чем-то свежим — должно быть, их недавно полоскали в воде с ароматными травами. Запах был сладким и одновременно горьким, успокаивающим и слегка тревожащим. Каждый раз, когда ветер усиливался, запах становился более ощутимым, набухая, как волна, которая вот-вот затопит весь проход.
Комнаты, которые открывались слева и справа, были видны лишь частично — сквозь полупрозрачные занавеси можно было различить очертания мебели, горящие масляные лампы, иногда — силуэты людей, занятых своими делами. Эти помещения казались не просто комнатами, а каютами на корабле, плывущем сквозь время, каждая со своей целью, но все вместе направленные в одну сторону — вперёд, к чему-то неизбежному.
Галерея не была прямой — она слегка извивалась, следуя контурам здания, и я заметила, что эта кривизна была не случайной. Она была рассчитана так, чтобы с каждого поворота открывался новый вид: то на внутренний двор с пальмами и бассейном, то на дальний город, то на неё, золотую резиденцию номарха, которая казалась всё ближе, хотя мы к ней не приближались. Это была архитектурная магия — здание управляло взглядом, направляя его туда, куда нужно, вне зависимости от воли путника.
Под ногами иногда попадались трещины в камне — очень старые, залеченные, но не забытые. Каждая трещина была свидетельством движения земли, землетрясений, которые это здание пережило и выдержало. И это давало странное чувство надёжности: если храм выстоял перед гневом богов, то выстоит и перед чем-нибудь ещё.
Запах галереи был послойным — нижний слой: прохлада камня, влага, возраст; средний: ладан, горящий где-то далеко; верхний: свежесть занавесей и растений. Это было как слушать музыку в несколько голосов, где каждый голос рассказывал свою историю, но все вместе они создавали одну симфонию.
— Это ваши покои, — объявила Нефрет и отодвинула занавесь.
Комната была неожиданно просторной. Низкое широкое ложе с мягкими подушками, стены, расписанные плавными линиями — узорами воды и песка. В углу — деревянный сундук с металлическими накладками, у стены — столик с бронзовым зеркалом, блюдом с фруктами и узким глиняным кувшином. Пол прикрывали циновки.
— Если чего-то не хватает, скажите мне, — торопливо произнесла Нефрет.