- Ох, прошу прощения, вы были женаты? Я и не знала. – девушка решила не выдавать болтливого сэра Этьена, догадываясь, что друг его за это не похвалит.
- Девушка! – с мнимым укором сказал тамплиер, – мы же вроде бы договорились, чтоб без лишних извинений. И кроме того, сейчас я ваша тень, и вы рассказываете мне о себе, а не наоборот.
- Да, вы правы,. – она задумчиво потерла подбородок и устроилась поудобнее. – Я из довольно знатного, но обедневшего рода Мондидье. Мне повезло, в детстве мы жили очень неплохо, а когда моего старшего брата учили читать и писать, я сидела рядом, со своими куклами, и все запоминала. Потом брат женился, отец умер, и наши дела пошли совсем плохо. Мы с матерью и несколькими слугами едва сводили концы с концами. Брат не мог помогать нам – у него самого была семья. Поэтому, когда за меня посватался старый знакомый моего отца, я не слишком сопротивлялась. Он был милым и обходительным вдовцом, правда, раза в три меня старше. И он был весьма богат, правда, его дети не были особо рады мне – могу их понять, кому хочется делить наследство с пигалицей младше их?
Храмовник сочувственно вздохнул, но промолчал.
- И тогда мне просто не повезло. Он умер, прямо во время первой брачной ночи. Можно сказать, на мне, от волнения. Я вначале не поняла, что случилось. Мне было всего шестнадцать. Он охнул и побледнел, и пока я пыталась понять, кликнуть ли мне служанку или сначала хоть прикрыться, он испустил дух. Брак не был осуществлён, и я не могла считаться его женой.
- Однако! Ох, я же тень. Молчу, сударыня.
- Да уж, молчите. Вот и я молчала. Молчала, пока дети моего несостоявшегося мужа обвиняли меня во всех грехах, а особенно в смерти их отца. Молчала, пока его старший сын делал вид, что жалеет меня. Молчала, пока он взял меня силой и заделал мне ребенка. Молчала… – она поняла, что ей не хватает воздуха и порывисто вздохнула.
Валентайн сменился на страже, разбудив Хамона. Тот с любопытством поглядел на лежащих в одной кровати девушку и тамплиера, но не издал ни звука.
Доминика, меж тем, продолжала свой рассказ тихим шёпотом.
- А потом, когда оказалось, что я непраздна, меня прогнали, заплатив за мое молчание. Соседи судачили и поливали нас грязью. Мать жалела меня, слуги смеялись а брат ненавидел меня и открыто желал мне сдохнуть и перестать, наконец, быть “позором семьи”. Ребенок родился в срок и был премилым. Я была ему хорошей матерью, мне было плевать на позор и смешки соседей, но видно, я ещё мало вынесла – Господь прибрал моего Артура, когда ему не минуло и двух лет. Как сладки были его невинные детские поцелуи! Какие у него были мягкие темные кудряшки! И эти нежные пальчики на руках и ногах! Но самое страшное, сэр рыцарь, это то, что когда он умер,все вдруг стали вести себя так, словно он был шелудивой собакой, издохшей наконец и избавившей хозяина от необходимости кормить ее. Мне начали подыскивать нового мужа, даже брат как будто успокоился. А я… я так и не смогла оттаять с тех пор. Я оставила все матери и ушла в монастырь святой Ирменгильды. Бралась за самую тяжёлую и страшную работу, даже в Палестине побывала. А вот все равно не могу ничего забыть. Какая уж мне разница, если я никак не могу замолить этот свой грех, если мало что не каждую ночь он приходит ко мне, мой Артур, и зовёт за собой. Когда-нибудь я все же пойду за ним и спасусь, но пока мое малодушие держит меня на этом свете.
Она не ощущала своих, слез, пока внезапно не почувствовала его руку, смахивающую влагу с ее щек. И тут послушница позволила себе то, что не могла позволить годами – она уткнулась головой в бок лежавшего рядом тамплиера и разразилась тихим, но сладостным плачем. Она плакала, выплескивая из себя ту боль, что копилась в ней годами, все то, что девушка – нет, молодая женщина – так старалась похоронить в себе.
Он лежал тихо, был, как и обещал, тенью и молчал, пытаясь разобраться в себе. Наконец, слезы иссякли и Сен Клер неловко погладил девушку по голове.
- Все будет хорошо, Доминика. Я обещаю тебе, все будет хорошо.
- Простите меня, сэр. – она совсем по детски шмыгнула носом и встала. – Я морочила вам голову своими глупыми россказнями, а потом и вовсе повела себя недостойно.
- Отчего же ты извиняется, милая девушка? Я же твоя тень, помнишь? Тень слушает и ничего не говорит. Тени можно жаловаться без страха выслушать упрёки.
- Да… благодарю вас… тебя, сэр Амори.
От двери послышалось тихое пение. Улегшаяся на свое место девушка разобрала только начало колыбельной шута, уснув уже на второй строфе. Храмовник продержался чуть дольше, но вскоре сон сморил и его. Ему снилась девушка, лежащая рядом и ее тихий шёпот, что казался для него таким родным.
А Хамон все мурлыкал себе под нос.
Ночь решает проблемы любые:
Простые и сложные.
Все что день натворил, наломал,
Исправляет подряд.
Обо всем остальном людям знать не положено...
Почему ты не спишь? Спи, тебе говорят!(с)
(Л. Дербенёв, Р. Крылатов, “Спать пора”)
====== Часть 16 Супружеский долг ======
Ненависть – в почках набухших томится,
Ненависть – в нас затаенно бурлит,
Ненависть – потом сквозь кожу сочится,
Головы наши палит!
В. Высоцкий, “Баллада о ненависти”.
Сэр Осберт проснулся в состоянии изумительного похмелья.
Голова раскалывалась, и даже бегущий мимо постели жучок- короед явственно топал , словно боевой конь подковами. Во рту была пустыня Негев во время восточного ветра.
Не то, чтоб ему никогда не было так паршиво, но тут звёзды, видно, так сошлись, и все располагало к тому, чтоб допиться до летающих свиней – капризы и хныканье Мабель, которая, видите ли, скучала по служанке и не могла сама зашнуровать платье (а расшнуровать – так просто не хотела), идиотские разглагольствования старого священника, у которого прорезалась очередная гениальная идея примерно раз в десять минут и наконец, угрюмое молчание Андрэ, которому новый господин нравился ещё меньше старого.
Кроме этого, как оказалось, в башне жили полчища крыс и мышей, покушавшихся на еду и одежду, и приводивших девушку в состояние панического ужаса.
Вчерашняя вылазка не увенчалась успехом – несмотря на то, что бывший стражник прошерстил все места, где хранились сушеные травы, несмотря на то, что Осберт изрезал руки себе, священнику, Андрэ и даже едва не подошёл с ножом к девушке, амулет не желал работать.
Отец Варфоломей выдвигал все более нелепые и дикие теории относительно причин неудачи, но ни одна из них не могла помочь, так же как не помогали молитвы и даже жертвы. Кровь несчастной служанки пролилась не напрасно, часть ее даже удалось собрать и использовать при очередной попытке, но тщетно – даже искорки магии не наблюдалось.
Ле Дюк лежал тихо, стараясь не менять позу – малейший поворот головы грозил обернуться потерей вчерашнего ужина – и вспоминал все что знал, стараясь не упустить какого-либо ключевого момента.
В тот день, когда ему пришлось (конечно же, пришлось) бросить занозу тамплиера и дурачка оруженосца, Осберт как раз и проснулся не от шума, который наделал бестолковый стражник, и не от того беспорядка , который развел вокруг себя Сен Клер, а от мысли, пронзившей его мозг, словно молния – ночное небо.
Он знал, где амулет. И ему было очень важно как можно скорее добраться до него, пока остальные, даром что дураки, не сообразили того же, что и он.
Рыцарь никогда не считал себя слишком сильным или ловким. Не было такого, чтоб он побеждал своих соперников лицом к лицу, являя особую стать или благородство. Его оружием всегда был и оставался его острый ум и изворотливость. Просчитывая на три хода вперёд, он опережал других настолько, что постепенно становился для них недосягаем.
Поэтому они с Андрэ захватили всю найденную еду и даже бочонок с вином, и перетащили ее в заранее высмотренную стражником башню, большой плюс которой был в ее относительной укрепленности и близости к воротам. По какой-то неизъяснимой причине ворота отпугивали тварей сильнее всего. Казалось бы, чудовища должны были пытаться сбежать из замка, но пока они довольствовались драками, рычанием и попыткой поймать уцелевших его обитателей.