Вскоре этот малыш стал мне ближе всех на свете. Я тогда думала: «Наверное, это потому, что мы оба затворники». Госпожа не позволяла ни ему, ни мне покидать пределы дома. Конечно, я много раз пыталась выйти на улицу без её разрешения, но почему-то при приближении к воротам теряла сознание. Госпожа объясняла моё состояние сильным стрессом, берущим истоки в моём прошлом. И я верила! Я была так глупа, что верила каждому её слову! Лишь иногда мы с Рэн-кун выходили в сад. Игры нам запрещались. Госпожа утверждала, что Рэндзи очень слаб, и любое неверное движение может стать для него роковым. Я не имела права шутить с ребёнком, пытаться рассмешить его, потому что, по словам госпожи, шутки усиливали приступы боли. Но однажды я всё-таки усомнилась в словах Эшфорд-сама.
Мы с Рэн-кун выучили игру в жесты и слова. В итоге через неделю пятилетний мальчик, практически не разговаривавший до того времени, поскольку его и не пытались научить, стал показывать, где находится дом, скамейка, дерево, дорога. А потом он начал произносить целые предложения. Мы с ним стали общаться. Иногда мне удавалось вызвать улыбку на его лице. Идиллия продлилось недолго. Госпожа однажды увидела нашу игру и жестоко наказала меня. Она сказала, что я превысила свои полномочия, и она наймёт кого-нибудь другого для ухода за сыном. Запрет видеться с мальчиком оказался для меня невероятно болезненным. Для Рэн-кун наняли пожилую няньку, и я пришла в отчаяние. Я умоляла госпожу, чтобы она позволила мне снова ухаживать за Рэном, но Эшфорд-сама жёстко заметила, что если я не прекращу свои нелепые требования, она вышвырнет меня прочь. Пришлось проглотить обиду.
Через месяц случилось непредвиденное. Госпожа вынуждена была куда-то отлучиться, и во время её отсутствия у Рэндзи случился очередной приступ судорог. Нянька пыталась удержать ребёнка, но не справилась. Мальчик нечаянно ударил её по лицу и поцарапал щёку. Со мной такое часто бывало, да и с госпожой иногда, но наши раны всегда быстро заживали. Каково же было моё удивление, когда я увидела, что рана этой женщины продолжает кровоточить. Нянька держалась за щёку и кричала на весь дом, что семейство Эшфордов — демоны, и она больше ни минуты не останется здесь. Эта женщина действительно куда-то бесследно пропала потом. Рэн-кун поручили воспитывать дворецкому. Это было похоже на то, как осиротевшего котёнка подпихивают под бок старой дворняге в надежде, что она сжалится и выкормит подкидыша. Дворецкому, конечно, до хозяйского сына не было решительно никакого дела, и он спускал свои новые обязанности на тормозах. Впрочем, госпожа его за это совершенно не ругала.
Спустя полгода для Рэн-кун наняли домашнего учителя, чтобы он преподал мальчику основы необходимых знаний. Об обучении в обычной школе и общении с другими детьми речи идти не могло. Госпожа слышать ни о чём подобном не хотела. И чем взрослее становился мой мальчик, тем сильнее он страдал и тем более замкнутым и нелюдимым становился. А так называемая мать заботилась о нём всё меньше. Слуги делали вид, будто ничего не происходит.
Я плакала по ночам, но понимала, что не имею права вмешиваться. Это ведь сын хозяйки! Как я могла давать ей советы по поводу воспитания ребёнка? Однако к тому времени я уже заподозрила, что не только с Рэн-кун, но и со всей семьёй Эшфордов дело нечисто. Слишком уж уединённый образ жизни они вели, причём болезнь ребёнка была лишь удобной ширмой для оправдания подобного поведения. Эшфорды никогда не приглашали гостей, не устраивали вечеринок, к ним не приезжали родственники.
Тогда я стала внимательно присматриваться к остальным обитателям поместья. Все слуги, как на подбор, тоже были угрюмыми и неразговорчивыми. Похоже, никто из них не имел семьи, так как они никогда не уходили из дома ни на праздники, ни на выходные. Иногда кто-нибудь из слуг вдруг незаметно пропадал, а на его месте тут же оказывался новый. Попытавшись завести дружбу хоть с кем-то из них, я наткнулась на ледяную стену молчания. А когда я откровенно спросила по очереди у всех, не кажутся ли господа странными кому-то ещё, кроме меня, в мою сторону перестали даже смотреть. Только садовник мрачно буркнул однажды, что ему безразлично, демоны его господа или нет, лишь бы деньги вовремя платили. Когда же я поинтересовалась, быстро ли у него заживают порезы, садовник вдруг отшатнулся от меня, перекрестился и пошёл прочь. Тогда я и осознала: меня тоже не считают человеком, равно как и наших господ.
Страдая от одиночества, я стала искать утешения в чтении книг, хранящихся в домашней библиотеке. Я знала, что плохо читаю, потому что однажды я попыталась прочесть одну из книг госпожи и больше половины предложений не поняла, но теперь, когда тоска, страх и сомнения стали ежедневно грызть мою душу, я решила вернуться к своему занятию.
Однажды ночью я забралась в библиотеку и долго копалась на стеллажах, пока не нашла книгу, текст в которой выглядел на первый взгляд необычно. Но я быстро догадалась, как надо читать такие сложные и непонятные с виду знаки. Это был исторический роман, в нём рассказывалось о войнах, самураях, о любви и предательстве. Я плакала и смеялась до утра, а когда стало светать, вернулась к себе и задумалась о случившемся. Я вдруг заподозрила, что, наверное, родилась не в этих местах, а где-то ещё, если так плохо знаю местное наречие, зато мне кажутся родными иностранные символы в изданных Бог весть где книгах. Кроме того, другие слуги часто не понимали мой акцент, особенно в самом начале, когда я только очутилась в особняке. А вот госпожа одинаково легко говорила на обоих языках — на том, который я понимала с трудом, и на том, который был мне близок. Я стала подозревать, что Эшфорд-сама тоже долгое время прожила в той стране, откуда я родом. И, скорее всего, именно там она познакомилась с лордом Артуром. Впрочем, у меня не было доказательств, а спрашивать у хозяйки напрямую, не лгала ли она мне всё это время, я опасалась.
Зато с тех пор, как нянька пропала, дворецкий устранился от воспитания Рэн-кун, а мальчик стал заниматься с домашним преподавателем, я начала изыскивать различные способы снова наладить контакт с ребёнком.
Вечерами я пробиралась в его комнату, садилась на край кровати и шёпотом рассказывала Рэндзи разные истории. Я пыталась поднять ему настроение и вселить надежду на то, что для него ещё не всё потеряно. Он мечтал избавиться от своей болезни, стать самым обычным мальчиком и подружиться с другими детьми… А ещё он говорил, что боится отца. Он был уверен, что лорд Артур его ненавидит. И, как я впоследствии узнала, это было небезосновательное подозрение.
Как-то Рэндзи поделился со мной своим открытием. Он сказал, что кинжал с белым камнем на рукояти, который его мать практически постоянно носит на шее — волшебный. «Мама редко расстаётся с ним, — доверительно сообщил Рэн-кун, —, но иногда уходит в гости и запирает кинжал в маленьком ящичке в спальне, а ключ прячет на дне шкатулки с драгоценностями. Я однажды взял ключ, открыл ящичек, а камень на рукояти кинжала засверкал так ярко, будто в нём спрятано целое солнце! Я очень испугался и убежал. Наверное, если бы я не побоялся потрогать камень, то вылечился бы! Однажды я обязательно решусь, правда, Каэдэ-сан!»
Я задумалась. Либо Рэн-кун преувеличивал, либо он действительно видел нечто необычное в спальне матери. Впрочем, я уже готова была поверить любой мистике, поскольку примерно за месяц до этой беседы я случайно отыскала в библиотеке Эшфорд-сама потайную полку с древними предметами. Среди них я увидела глиняные амфоры, клочки старинной одежды, потемневшие от времени монеты, медальоны и кресты, а рядом стояли две книги в потрясающе красивых старинных переплётах. В одной из них я нашла подробное описание магических ритуалов и заклятий. Это была книга О-кунинуси. Из второй я почерпнула информацию об абсолютных амулетах. Похоже, Эшфорд-сан действительно имела отношение к магии. И я, наслушавшись рассказов Рэн-кун о кинжале, спустя несколько недель, когда госпожа ушла из дома, улучила момент, осторожно пробралась к ней в спальню, отперла сейф и увидела то же самое, что и мой мальчик. Но в отличие от него я собралась с духом и прикоснулась к рукояти кинжала, хотя мне и было очень страшно.