— Обожаю по-французски. И наслаждаться каждым прикосновением горячей, истекающей соком плоти к языку.
Асато-сан поперхнулся воздухом, а я удовлетворённо улыбнулся. Эта невинная шалость подарила мне ненадолго чувство внутреннего равновесия.
Когда всё было готово, и мы уселись за стол, я вдруг обнаружил, что испытываю неодолимую потребность касаться его пальцев, когда он передаёт мне соль, стакан с водой или сок. Кажется, болезнь перешла в следующую фазу.
По завершении ужина я встал из-за стола, поставив себе довольно скверный диагноз и запретив даже думать о том, чтобы покончить с симптомами наиболее очевидным путём. Фантазии о нём — это мои личные проблемы. Я не буду втягивать Асато-сан в то, что ни в коем случае хорошо не закончится для нас обоих. Он эмоционален, впечатлителен, переживает из-за любого пустяка. Наши отношения и неминуемый разрыв станут для него серьёзным ударом. Ему нужен надёжный партнёр. Не такой, как я.
Пожелав Цузуки спокойной ночи, я отправился в спальню, но заснуть удалось не скоро. Я ворочался с боку на бок. Тело не желало сдаваться и требовало то, что с какой-то радости посчитало своим. Ладно, этот вопрос решить легко. Примитивная потребность, которую довольно просто удовлетворить. Я давно не был с женщиной. Пора исправить это упущение. Завтра встречусь с Огава-сан, и стресс, как рукой снимет.
Огава Мию, единственная дочь финансового магната господина Озэму, владелица развлекательного центра и нескольких жемчужных ферм на Сикоку, для меня всегда была свободна. В прошлом году в феврале её бесценный родитель перенёс операцию по замене сердечного клапана в моей клинике, а буквально через день эта красотка заявилась ко мне в кабинет в одном плаще, накинутом поверх обнажённого тела. Она была неистова, изобретательна и ненасытна. Я смог уехать домой только на следующее утро. С тех пор не припомню ни единого случая, чтобы она сказала:
— Мураки, не сегодня.
Даже если у неё намечались какие-то планы, одного звонка оказывалось достаточно, чтобы обстоятельства изменились в мою пользу. И я, в свою очередь, ещё ни разу не пожалел о проведённом с ней времени.
Следующим вечером, не заезжая домой, я отправился в Икебукуро. Мию встретила меня в полупрозрачном пеньюаре, не скрывавшем прелестей стройного тела. Переступив порог её квартиры, я немедленно оказался во власти настойчивых рук. Мию всегда интуитивно понимала, насколько я голоден и как лучше мой голод утолить. Сегодня я совершенно не желал лишних разговоров. Заметив это, неутомимая Огава-сан сразу перешла к делу. Нащупав зарубцевавшиеся шрамы на моей спине, внимательно оглядела их, но не стала расспрашивать о происхождении ран, лишь многозначительно протянула:
— Оу, сегодня надо быть осторожнее.
Однако последнее качество не входило в число её достоинств. Она вела себя, как обычно, пылко и несдержанно. В конце концов, когда я, обессиленный и разомлевший, рухнул поперёк её кровати, она довольно рассмеялась, бесстыдно слизывая остатки жемчужно-белых капель с моего живота, и нежно проворковала:
— Приходи почаще, сладкий. Знаю, ты ведь тоже скучаешь.
Я кивнул и через минуту провалился в благословенный сон, не обременённый нереализованными мечтами.
Проснувшись посреди ночи, я взглянул на наручные часы и едва не выругался. Спешно собрал с пола разбросанную одежду и покинул квартиру своей пассии. К счастью, Мию никогда не требовала объяснений. Я мог приходить и уходить, когда вздумается.
В пять утра я перешагнул порог дома. В гостиной горел ночник. Я двинулся к источнику света и увидел Цузуки. Он спал, отвернувшись к спинке дивана и укрывшись пледом, который я вчера бросил поперёк стула.
Вместо того, чтобы выключить лампу и подняться к себе, я остановился и склонился над ним. Лучше бы я этого не делал. Чем больше я смотрел на него, тем сильнее хотелось лечь рядом, запустить пальцы в его волосы, прижаться всем телом … Я наклонился ещё ближе и, не имея сил совладать с собой, поцеловал его в затылок.
Вымотанный и выжатый до капли, я не хотел физической близости, но что-то внутри продолжало изнывать, не находя покоя.
Внезапно Цузуки открыл глаза и повернулся ко мне, отбросив в сторону плед. Я увидел, что он спал одетым — в брюках и рубашке. Спросонья он не понимал, где находится, и почему я стою рядом.
— Ты поздно вернулся, — наконец, укоризненно вымолвил Асато.
— Была сложная операция. Зверски устал.
На душе стало невыразимо гадко. Захотелось попросить прощения, но я не мог понять, за что собираюсь извиняться.
— Ну да, я так и думал. Я ждал тебя, а потом заснул, — забормотал Цузуки. — Ты не позвонил, а я твой номер набирать побоялся. Вдруг я бы помешал тебе на операции, и твой пациент из-за меня умер бы?
Он волновался? Ждал? Чувство вины усилилось.
— Ладно, я пойду, Кадзу-кун. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи, Асато-сан.
Он развернулся и стал подниматься по лестнице. Я стоял и смотрел ему вслед, пока он не скрылся на втором этаже.
В последующие дни Цузуки пытался устроиться в магазин, офис, на склад, в кафе, в казино, но все эти попытки завершились полным провалом. Он ухитрялся потерять важные документы, проспать собеседование, сломать вещь, которая в принципе не могла быть сломана, забывал взять с клиента деньги… В течение одиннадцати дней он сменил пять мест работы, и я уже видел, что он недалёк от черты, за которой последует затяжная депрессия.
Первого июля в гости приехала Укё. Никогда не забуду, какими глазами она смотрела на Асато-сан. Во взгляде её читались нескрываемые восторг и благоговение.
Со стороны наблюдая за ними, я заметил, что эти двое странным образом схожи. Если леди Эшфорд и Цузуки походили друг на друга чертами лица, цветом глаз и волос, то сходство моего хранителя и Укё отмечалось, скорее, в поведении, в интонациях голоса, в манере мягко уступать собеседнику и стараться не задевать чужие чувства. Они оба были наивны и верили в лучшее. Я понял, что они приглянутся друг другу. Так и вышло.
Спустя час мы с Укё-тян отправились в Синдзюку выбирать подарки на день рождения её матери. Вечером я проводил свою подругу до Синагава и посадил в синкансен Нозоми, а, вернувшись домой, к величайшему изумлению, застал Цузуки сидящим на нижних ступеньках лестницы. У его ног покоились порожние бутылки «Домен Жером Шезо», «Кот д’Ор», «Коста Гримальди» и «Шато Монбуске». Он-таки нашёл мои запасы.
— Теперь, — заявил Цузуки, пытаясь сфокусировать на мне взгляд, — ты просто обязан вышвырнуть меня вон.
Я вздохнул и сел с ним рядом.
— Что случилось?
— У тебя замечательная невеста. Добрая, очаровательная, умная и талантливая.
— Давай медленно искать утерянное звено логической цепочки. Почему я должен выгнать тебя?
— Я мешаю вам.
— И каким, позволь узнать, образом?
— Не будь меня, вы с Укё-сан могли бы провести время намного лучше.
— Мы и так провели его отлично, можешь поверить.
Он удивлённо взглянул на меня.
— В любом случае, от меня никакого толку. Один вред.
— Ты мой хранитель и априори не можешь причинять мне вред.
Цузуки попытался подняться на ноги, но его качнуло в сторону, и он, ухватившись за перила лестницы, сел обратно.
— Знаешь, Асато-сан… Можно посадить возле своего дома куст роз и каждый раз, проходя мимо, хвататься за шипы, чтобы доказать окружающим, что ты плох и выращенное тобой — зло в чистом виде. Либо можно дождаться дня, когда куст расцветёт и любоваться цветами. Жизнь предоставляет обе возможности.
— На моих розах цветов никогда не будет.
— С чего ты так уверен?
— Я их не заслужил, — и глухо добавил. — Пожалуй, я расскажу тебе правду, Кадзу-кун. Ты же так хотел знать.
— Не стоит. Не сейчас, — попытался я остановить его, но он продолжал.
— Я не был таким, как мои родители и сестра. Несмотря на то, что Рука-тян с раннего детства обладала даром целительницы и умела делать магические талисманы, я всё равно отличался от неё. Мои раны затягивались мгновенно, а глаза были фиолетового, а не чёрного цвета. Я много раз спрашивал у родителей, почему цвет моих глаз не такой, как у них, но они молчали. Всегда молчали! А потом обнимали меня и говорили, что я их дорогой мальчик, и я особенный. Избранник судьбы… Лучше бы они сказали правду! Когда мне исполнилось три года, Ру-тян сделала защитный талисман из кусочка красного янтаря, но я не вполне отчётливо понимал, почему вынужден его носить. Понял лишь в шесть лет, когда однажды во время игры с другими детьми амулет случайно соскочил с запястья. Столб огня вырвался из моей ладони, и я серьёзно ранил мальчика, игравшего поблизости. Ребёнок скончался от ожогов. Я не хотел этого, я не собирался убивать, это вышло случайно!